"Черная Жемчужина"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Черная Жемчужина" » Юмор » Рассказы Лоры Белоиван


Рассказы Лоры Белоиван

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Вот, выложу здесь рассказы очень любимой мною писательницы Лоры Белоиван про ее Пароходскую жизнь. Рассказы автобиографичные и ОЧЕНЬ веселые, всем рекомендую! Ее сайт: http://www.hagerzak.org/

Итак, первый рассказ:

КАКАО, ЦВЕТЫ И ПИАНИНО

Каждая профессия дает человеку какие-то навыки, абсолютно не нужные ему в быту и личной жизни. Кассирша супермаркета, доставая из домашнего холодильника вязанку сарделек, автоматически ищет кассу, чтоб пробить себе чек. Училка русского по гроб жизни будет таскать в уме красную пасту, машинально исправляя повсеместные «созвОнимся» и «ложить». Водители пассажирских автобусов, руля личным транспортным средством, набитым женой, детьми и собакой, норовят держаться крайнего правого ряда. При этом они жутко матерятся, когда специально обученная нога всякий раз давит на тормоз при приближении к автобусной остановке.

Если вы меня спросите: «Лора, а что тебе дала работа моряком загранплавания? Ну, кроме богатого людоведства и человекознатства, конечно?», то я отвечу: «Я никогда ничего не ставлю на край».

Кроме того, работа в пароходстве навсегда отбила у меня симпатию к какао. Потому что в одно паршивое воскресенье, в классический шестибалльный шторм, я им вымыла палубу в столовой команды и кают-компании, и с тех пор от запаха какао меня укачивает.

Вы знаете, в торговом флоте по воскресеньям на завтрак дают какао с сыром. В понедельник - картошку с селедкой. Картошку можно собрать с палубы руками, а какао - оно ведь жидкое. Я сделала всё, как учили: постелила на столы по три мокрых простыни, чтоб стаканы, тарелки и чайники надежно присосались к горизонтальной поверхности. Но поверхности было всё по фигу. Она то и дело становилась перпендикулярной и норовила сбросить с себя жратву вместе с сервировкой. В какой-то момент она избавилась от пятилитрового чайника с какао. Я видела, как это было. Я расклинилась буквально в двух шагах, когда «боцманский» стол резко ушел вниз, а чайник завис в воздухе, терпеливо дожидаясь возвращения стола. Но он туда не вернулся, он рванул куда-то вправо. При этом со стола посыпались стаканы и сыр, а чайник, еще чуток полевитировав, медленно и печально опустился на палубу крышкой вниз.

Я не помню, почему кретин-старпом не отменил в тот раз завтрак: обычно, когда палуба и переборки начинают меняться местами, корм экипажу выдают сухим пайком. Но на самом деле до сухпая почти никогда не доходит: больше всего на свете моряки любят нормально пожрать. Может быть, еда заменяет им половую жизнь, которая в рейсе если и есть, то называется медицинским термином. Наверное, они думают так: если еще и полноценное четырехразовое питание заменить онанизменной сухомяткой, то тогда незачем и жить. Таким образом, жратва в рейсе - это смысл и цель жизни экипажа. Поэтому даже при шести баллах моряки имеют в обед борщ. Как его в таких условиях готовят - спросите у меня, я расскажу.

Борщ привязывают к плите верёвками с четырёх сторон, делая что-то типа растяжки. Когда плита уходит из-под ног борща, он повисает в воздухе, раскачиваясь на веревках, и ржет над вашими попытками спасти свою шкуру и уползти от него, кипящего на весу, подальше. Если борщ добрый, он не стремится догнать вас. Но злые борщи никогда не жалеют человека. Я знаю повара, которому в Японии (она была близко) снимали шкуру с жопы, чтоб залатать ею прорехи на животе и груди: борщ догнал повара спереди. Откуда потом брали шкуру, чтоб залатать прорехи на поварской жопе, я точно не знаю, но думаю, что с жопы старпома. Это была его обязанность - проследить соблюдение техники безопасности.

Еще я могу рассказать, как собирают с грязной палубы - в шторм чистых палуб на камбузе не бывает - падшие котлеты и, вымыв их под краном, гримируют ярко-красной субстанцией по имени «Сухарики специальные». К мокрым котлетам перчёная сухарная крошка прилипает особенно хорошо, делая их похожими на оскальпированные бычьи яйца, но подавать экипажу немытые котлеты - грех. Хуже, когда падают макароны: их очень долго собирать и сложно отряхивать. Но фиг с ними, с макаронами, борщом и котлетами. Лучше о цветах.

Цветы, как известно, растут только при том условии, если они посажены в землю. Мне, видать, было сильно нечего делать, когда я решила считать себя ботаником и натаскала в пустовавшие цветочные ящики кают-компании то ли 100, то ли 200 ведер земли. Нет, я вру: ведер было не менее 250-ти, но лично я принесла не более трёх: проникшийся моим эстетством старпом поднял всех свободных от вахт и работ матросов и заставил их заполнить ящики землей с причала, на котором сиротела гора чернозёма. Натаскали 2,5 тонны земли человек пять, и заняло это у них примерно час. У меня, когда я в одиночку выкидывала землю за борт, на это ушла ночь. Утром пароход приходил во Владивосток, а вы еще не знаете, что такое Санитарные Власти.

Санвласти - это the pizdets.

Так что лучше уж о какао.

Какао величаво вышло из упавшего вниз башкой чайника и затопило столовую команды. Широкими, воняющими шоколадом волнами оно ходило от переборки к переборке, билось о ножки припаянных к палубе столов и выплескивалось через комингс в открытую дверь буфетной . На волнах, обнажающих в периоды отлива мёртвый сыр, качались пластмассовые салфетницы и деревянные зубочистки. Всё железное - вилки, ложки, ножи и подстаканники с сахарницами - трусливо сбилось в углу, намертво расклинившись там между диваном и телевизионной тумбой. Всё стеклянное разбилось и шуршало осколками под слоем какао.

- Ты в пароходстве работала, - говорят мне, - это же такая романтика!

- Идите нах, - обычно молчу я в ответ.

«Что стоишь? Приборку кто будет делать? Миськов?» - поинтересовался старпом.

Миськов в пароходстве был вместо Пушкина. Миськов был начальником пароходства.

Я отцепилась от стола, ступила на переборку (в обычное время это стена) и пошла по ней в буфетную за ведром и тряпкой.

Нет, давайте лучше опять о цветах. Дело в том, что на каждом своем пароходе я сажала цветы. И они росли. Они росли, потому что всё, что им надо для жизни - это свет, вода и земля. Земли на том пароходе было - см. выше - две с половиной тонны. И она вся оказалась на палубе кают-компании, потому что пять незакрепленных пятиметровых ящиков-клумб выскочило из стальных подставок и запрыгало меж столов, лопаясь по швам.

Нет, давайте о какао. Оно оставалось в столовой команды, но пока мы говорили о цветах, я собрала его всё. Палуба была липкая, но какао на ней уже не было. Ведро, в которое я выжимала тряпку, стояло в буфетной, привязанное за ручку двери в столовую команды. Напротив этой двери - следите за траекторией моего пальца - из буфетной выходила еще одна дверь: дверь в кают-компанию. Она тоже была открыта. Туда, в открытую дверь кают-компании, и улетело ведро с какао, отвязавшись от двери столовой команды.

Теперь о цветах. Они все еще стояли по местам в своих многоцентнерных ящиках. Уже почти все позавтракали, кроме капитана: он сидел за своим столом напротив двери в буфетную и ел сыр-какао, когда в кают-компанию влетел снаряд с добавкой. В торговом флоте никто не носит форму, но наш капитан ходил весь в белом, как в Пиратах ХХ века, и всю дорогу сдувал с себя соринки. Ведро с какао продолжило бы лететь дальше и упало бы в клумбу, кабы на его глиссаде не встретилось белое препятствие, жующее сыр. Я видела его глаза. Глаза капитана, увидевшего, как в него летит помойное ведро.

И наконец, в последний раз о какао: я его ненавижу.

И в последний раз о цветах. Ящики с цветами и землёй, без которой они не могут жить, повыпрыгивали практически сразу после того, как какао из столовой команды переселилось в кают-компанию. Так что никаких романтических шоколадных волн на этот раз не было: что там каких-то пять литров против двух с половиной тонн.

Весь в мокрой почве, как будто только что выкопавшийся из могилы, капитан встал из-за стола, взял из прикрепленного над столом кольца-салфетницы льняную салфетку и промокнул ею у себя в районе груди что-то совершенно неразборчивое для моего глаза. Наверное, каплю какао. И вышел из кают-компании, сказав мне «спасибо». Что хорошо в торговом флоте - там все говорят «спасибо».

Я еще не ревела, когда вошел старпом и спросил, не Миськов ли сегодня будет делать приборку в кают-компании.

Обед и ужин в тот день все-таки отменили. Экипаж удовлетворялся галетами и бланшированной в масле сайрой.

На утро, когда мы стояли на рейде Владивостока, а ноги и руки у меня отсутствовали по причине ночных земельных работ, к борту судна подошел катер. Я не боялась замечаний от санвластей: в кают-компании, столовой команды и буфетной не осталось и следа от вчерашнего разгрома. Нежно пахло хлоркой. Не сумев остановиться после выгрузки за борт 2,5 тонн чернозема, я, впавши в какую-то гипермобильную разновидность комы, вылизала объекты своего заведования до ненормального блеска, выискивая по углам микроскопические комочки земли и истребляя запах какао. Несколько раз за ночь в кают-компанию заглядывал старпом и, убедившись, что я не нуждаюсь в помощи Миськова, уходил.

Толстая тётка с бородой и в белом халате, пройдясь по кают-компании, открыла крышку пианино и провела пальцем по клавишам.

- Пыль, - строго сказала она, глядя сквозь меня на старпома. Тот хмыкнул и пожал плечами:

- Давно не играли.

0

2

Еще)))

ВЕКТОР ПРОЗРАЧНОСТИ, ИЛИ ОТКУДА БЕРУТСЯ КДП

Удивительные люди – старшие помощники капитана. Не верьте, если вам будут говорить, что старпом – это промежуточное состояние между вторым штурманом и мастером. Морские биологи могут сколько угодно рассказывать вам, как из личинки-курсанта вылупливается сперва четвертый (кажется, таких больше и нету), потом третий штурман, потом грузовой второй, который, собственно, и окукливается в чифа; и как у этой куколки постоянно щекочется в мозгу сладостная аббревиатура «КДП», означающая сокращенную версию «капитана дальнего плавания».

На самом деле старпомы берутся из ниоткуда и уходят так же в никуда. Ни в одном втором помощнике вы не найдете признаков будущего чифа, как ни в одном КДП не обнаружите последствий старпомства. По моей тайной версии, которой я еще ни с кем не делилась, старпомы рождаются непосредственно в своих каютах из невидимой остальным людям пыли, как афродиты из пены морской. Весь срок своего существования старпомы проводят в ностальгических поисках исторической родины – залежей грязюки, успешно обнаруживая её в самых дальних и недоступных углах жилой надстройки. Но вместо того, чтобы радоваться счастливой находке, старпомы тут же забывают об истинных целях своего диггерства и принимаются отлавливать дневальную или буфетчицу, чтобы натыкать их носом. В оставшееся время старпомы завтракают, обедают, ужинают, пьют чай и отстаивают свою вахту на мостике, полностью удовлетворенные расправой над обслуживающим персоналом.

По другой - менее поэтичной - версии, старпомы являются результатом половых отношений между потомственными уборщицами и диспетчерами подвижного состава. Может быть. Во всяком случае, психика старпомов сохраняет более-менее устойчивое состояние только тогда, когда все люди вокруг двигаются и в руках у них находятся тряпки, щетки или, если дело происходит на внешней палубе, пневматические электротурбинки для обивки ржавчины.

Говорят, КДП Бугаев – отличный мужик с превосходным чувством юмора и демократичным характером. Говорят, единственным недостатком капитана Бугаёва является то, что он очень сильно сопит, когда ест: это всё из-за травмы носовой пазухи, полученной капитаном в бытность его ледокольным старпомом. Говорят, что в ужасный шторм на ледоколе сорвало шлюпочную лебёдку, ударило ею Бугаёва по лицу и сместило нос вправо от центра, из-за чего Бугаёв с тех пор способен дышать только левой ноздрёй, да и то не полностью. Говорят, Бугаёв лично не дал шлюпочной лебёдке усвистеть за борт, поймав её на лету и удерживая несмотря на то, что из носа его на палубу хлестала кровь, тут же смываемая огромными волнами, похожими на цунами. Лично я в эту историю не сильно верю: Бугаевской крови никто никогда не видел, что еще раз доказывает его сверхчеловеческое происхождение.

Еще говорят, что КДП Бугаёв обожает всё проветривать. Где бы он ни находился: в кают-компании или на мостике - он первым делом открывает иллюминаторы, даже если дело происходит в Арктике и забортная температура колеблется между минус двадцатью и минус тридцатью с ветром. Это, конечно, удивительное совпадение: старпом Бугаев тоже отличался любовью к свежему воздуху, постоянно держа иллюминаторы в своей каюте открытыми, отчего на всей главной палубе стоял невыносимый заполярный зусман.

Еще говорят, что КДП Бугаёв никогда не повышает голоса и не употребляет сильных выражений. Может быть, это и так: я же говорю - капитан заимствует от чифа только фамилию и легенду биографии. Откуда берутся в таком случае КДП, я не в курсе - в свое время мне хотелось поступить на биологию моря, но я передумала. Но точно помню: про старпома Бугаёва никогда не говорили, что он отличный мужик, весельчак и демократ. Про него говорили так: «Обля, вылез, падла. Сейчас опять орать начнёт». Или даже хуже.

Не буду скромничать - это было именно моё рационализаторское изобретение: оставлять пылесос на перекрестке четырех дорог между столовой команды, кают-компанией, каютой чифа и трапом на мостик. Всем своим видом пылесос показывал, что я где-то рядом и вот-вот вернусь пылесосить свой объект на главной палубе, вымороженной стараниями Бугаёва. На самом деле я действительно была рядом, отогреваясь кофе в каюте третьего помощника. Пылесос знал, что иногда я еще хожу к себе вниз немножечко поспать, но Бугаёв раскусил наш с пылесосом заговор только спустя два месяца: однажды я не услышала будильника и пробыла «где-то рядом» часа три.

- Ну и? – заорал Бугаев, когда я с заспанной рожей вернулась за пылесосом и попала в засаду.

- Ой, пылесос забыла убрать, - сказала я.

- Совсем бабы охуели, - орал Бугаев, - быстро строиться!

Он построил нас в столовой команды. Вышли мы оттуда спустя час – оглохшие и полностью обалдевшие. Неделю после этого мы, облизывая ледокол, как собаку перед выставкой. Никогда прежде я не думала, что медные комингсы на трапах могут так сиять. Для образца старпом вручил нам свои золотые часы, сказав, что повыбрасывает нас "на хуй на лёд", если мы их потеряем. Мы должны были передавать часы друг другу, смотреть на них и сравнивать с комингсами, которые в конце концов тоже оказались золотыми. Экипаж боялся ходить по трапам, чтобы не испоганить такую красоту, а мы боялись быть выкинутыми на хуй на лёд, поэтому с переходящими часами обращались очень бережно. Бугаёв их потом засеял где-то сам: поговаривали, что ему намоздыляли эгвекинотские, они же и отняли часы; мы тихо злобствовали по этому поводу, но алхимических навыков превращения меди в золото так и не утратили. Лично я, стоит лишь мне увидеть где-нибудь позеленевшую медь, будь это дверная ручка в историческом здании картинной галереи, тут же испытываю срочную потребность быстренько её почистить, пока откуда-нибудь из-за угла не вышел Бугаев и не повел меня в столовую команды строиться.

Машку он попросту затюкал. Подстаканники в кают-компании были изначально мельхиоровыми, но Машка превратила их в серебро, отчего они, кстати, проиграли в благородстве дизайна. Бугаёв рассматривал пространство между зубьями вилок, стаканы на свет и помойные вёдра на ощупь: они должны были скрипеть от невыносимой чистоты, и они скрипели. Еще Бугаёву хотелось, чтобы салфетки были свёрнуты трехмачтовыми корабликами, и Машка по ночам, в ущерб подстаканникам, овладевала техникой оригами. Ближе к концу рейса Бугаёв окончательно помешался на чистоте и стал страшен в поисках её отсутствия. Он находил грязь даже там, куда не мог пролезть в силу особенностей своего телосложения. Он и не пролезал, а просто говорил «совсем бабы охуели» и тыкал пальцем в труднодоступные места, задавая бабам, то есть нам, директорию искоренения гипотетических нечистот. Самое интересное, что он каким-то образом всегда знал, искоренили мы их или нет. Тогда мы и стали догадываться, что старпом обладает сверхчеловеческими способностями.

Мы очень боялись старпома.

Однажды он нашел грязь в собственном туалете: там, в полумраке и тесноте, на стыке палубы и переборки, где унитаз крепится к кафелю, Бугаёв обнаружил ржавую полосу длиной в семь сантиметров. Каюта Бугаёва являлась моим объектом. К окончанию строевой подготовки я очень явственно представляла, как вижу тонущего в ледяной шуге чифа, показываю ему язык и никому не сообщаю о человеке за бортом.

Особенным пунктом помешательства Бугаева являлась чистота иллюминаторов, определявшаяся единственным критерием: «чтоб я думал, что они открыты». Лично мне добиться идеала не удавалось никогда: я мыла иллюминаторы Бугаевской каюты через день, но все равно получалось, что бабы совсем охуели. И тут случилось страшное: на перестое по траверзу Эгвекинота матросам сказали покрасить надстройку.

Покрасить надстройку ледокола – это значит, задуть её желто-оранжевой краской из пульверизаторов. Для того, чтобы не загадить при этом иллюминаторы, снаружи их покрывают толстым слоем тавота. Чиф стоял на палубе, одетый по-береговому и с папкой подмышкой. В таком виде он походил бы на безобидного бюрократа, кабы в это время молчал. Но когда я увидела, как матросы под личным и очень громким руководством чифа мажут его люмики жирной коричнево-черной дрянью, то поняла, что наступил мой персональный капец.

Единственным спасением было срочно что-то предпринять. Помогала мне Машка.

Я попросила матросов начать покраску надстройки с чифовской стороны, а Машку - помочь мне ликвидировать последствия, пока чиф не вернулся с берега. Матросы справились за 30 минут, а у нас с Машкой ушло по часу на каждый люмик. Для верности я помыла их еще и изнутри, но все равно было страшно, поэтому я выпросила у радистов немного спирту, и мы с Машкой напоследок стерилизовали иллюминаторы ватками, выпрошенными, в свою очередь, у дока.

Мордой в закрытый иллюминатор Бугаёв влепился со всего размаху, когда, вернувшись с берега, влетел в каюту и сходу решил высунуться на палубу, потому что увидел курившего там матроса Синицына без турбинки в руках. Удивленный Синицын стоял и смотрел, как по ту сторону стекла набирает скорость Бугаёв, как он увеличивается, приближаясь, как уже раскрывает рот, чтобы начать орать, но вместо этого становится плоским и стекает с иллюминатора куда-то вниз. Синицын рассказывал, что удар напоминал хлопок мокрой тряпки о палубу.

С внутренней стороны данное происшествие наблюдал электромеханик, который без стука заскочил в каюту к Бугаёву вслед за ним, потому что и так прождал половину дня, чтобы взять у старпома какие-то ведомости. Электромеханик и поднимал тяжелого чифа с палубы, и оттаскивал его на диван, и мочил полотенце холодной водой, чтобы приложить его к старпомовской физиономии, и вызванивал доктора, и старался не ржать, потому что ржать было бы в такой ситуации и невежливо, и негуманно.

Электромеханик по секрету рассказал доктору, а тот, уже в самом конце рейса – мне, что первыми словами чифа после столкновения с иллюминатором была весьма странная для него сентенция:

- Это меня Бог наказал, - сказал Бугаёв сквозь полотенце на пострадавшей морде, - за баб.

Но если вы думаете, что удар чистотой хотя бы немного изменил характер Бугаева, то сильно ошибаетесь. Единственное, чего он больше никогда не требовал, это прозрачности иллюминаторов, полностью сосредоточившись на унитазах, комингсах и других предметах ледокольного интерьера, часть из которых находилась в таких труднодоступных местах, что о существовании на них грязи мог догадываться только настоящий сверхчеловек, которым, конечно, и являлся наш старпом Бугаёв: кто другой попросту бы убился на месте, а у Бугаёва даже кровь из носа не пошла, хотя перелом переносицы доктор лично у него констатировал и сказал, что дышать теперь Бугаёв сможет только левой ноздрёй, да и то – не полностью.

Но раз уж КДП Бугаёв хочет, чтобы это была лебёдка, то пусть будет лебёдка. В конце концов, старпома Бугаёва уже не существует, а его однофамилец-капитан может и не знать, как там всё было на самом деле.

0

3

Ой, да!! ЭТо шедевры!! И, главное, вот она - проза нашей моряцкой жизни))))

0

4

Еще))) Да, сразу предупреждаю, в этом рассказе, да и в других попадается нецензурнай лексика, но тут уже из песни слова не выкинешь))) В конце концов, у нас пиратский корабль)))

ШИРИНКА

Капитан был злой как собака, потому что половину дня проходил с расстегнутой ширинкой и никто ему не сказал. Не заметить конфуза было невозможно: из ширинки черных джинсов торчал кусок красной футболки, поверх которой, по случаю некоторого похолодания, был надет черный же свитер. Трусы на капитане были тоже черные и, если б не алая, под цвет пролетарской крови, футболка, отчаянно семафорившая из капитанского клюза, то на оплошность действительно можно было б не обратить внимания. Но футболка торчала.

Капитан шагал по диагонали своей каюты и поименно вспоминал всех, кого встретил сегодня на своём жизненном пути. Сам он заметил непорядок лишь несколько минут назад, когда зашел в свой персональный гальюн по малой надобности и обнаружил, что треть работы уже сделана. Причем, совместив и проанализировав факты, капитан пришел к выводу, что сделана она была еще с утра. Он справил нужду, застегнул джинсы, еще раз проверил замок на прочность и, выйдя из туалета, принялся измерять шагами биссектрису своей каюты люкс. Биссектриса была длинная, но маленькая. Проходя быстрым шагом мимо входной двери, капитан резко сменил курс и подался на мостик.

...Электрик Матвеев знал, что рано или поздно ему придётся это делать, но надеялся, что не скоро. В принципе, его устраивало на флоте всё, кроме одного. Дядя Матвеева, механик-наставник в большом авторитете, не предупредил своего племяша-протеже, что судовым электрикам иногда приходится лазать на мачты, потому как топовые огни – кто бы мог подумать! – время от времени перегорают и их надо менять. Когда Матвеев расписывался под листком должностных обязанностей и случайно прочитал про такое дело, ему стало по-настоящему плохо. Матвеев боялся высоты. И не просто боялся, а страдал соответствующей фобией.

Матвеева тошнило даже при переходе виадука, ведущего от морского вокзала к стоянке такси.

Задний топовый огонь перегорел еще в субботу, и всю ночь на воскресенье огромный пароход шел, как рыбацкая джонка, с единственным рабочим топом. Утром, сразу после какао и сыра, электрику было сказано устранить неполадку, и до обеда он прятался в узких электрических трассах, боясь, что его заметят и потащат на мачту. Лезть туда в пьяном виде Матвеев не мог по двум причинам: во-первых, он совершенно, абсолютно не переносил алкоголя, а во-вторых, никогда бы не решился подвести своего дядю, который был самых честных правил и которого, надо отдать должное им обоим, искренне уважал. Таким образом, лопаты против фобии у Матвеева не было. После обеда он стал искать электромеханика, чтобы лично наврать ему о том, что у него, Матвеева, болят копчик и левый локоть.

Вахтенный второй был на мосту один. Он сидел перед экраном локатора и, пуская сигаретные кольца, аккуратно вставлял в них логарифмическую линейку.

- Где матрос? – рявкнуло сзади голосом капитана.

Штурман вздрогнул, вскочил и перевернул локтем пепельницу, стоявшую на локаторе.

- Владимир Георгич.., - оторопело пробормотал он, наклоняясь собирать бычки. Когда туловище второго проделало половину наклона, капитан заметил, как тот бросил взгляд на его, капитанскую, ширинку. «А вот хуй тебе», - подумал он.

- Так где, я спрашиваю, матрос? – повторил мастер голосом человека, которого никогда не баюкала мама.

- За кофе пошел… Я его попросил кофе принести, - с опаской глядя на смерч посреди ясного неба, объяснил второй помощник, - ну, кипятку.

- Распиздяи, вашу душу, - сказал капитан, пронёсся вдоль мостика и выплеснулся на трап.

Начальник рации как раз выходил из радиорубки с какими-то длинными проволоками в руках, когда сверху его чуть не прибило капитаном.

...Матвеев думал выиграть время, за которое ситуация каким-нибудь образом разрешится самостоятельно. Варианты были такие:

1). На мачту, пожалев его копчик, полезет кто-нибудь другой - например, электромеханик;

2). На мачту вообще никто не полезет, потому что пароход напорется на рифы и все, в том числе, конечно, Матвеев, спасутся на шлюпках;

3). Пароход попадёт в шторм и мачта, сломавшись пополам, рухнет к ногам Матвеева, который быстренько, пока никто не видит, поменяет лампочку в прожекторе.

При этом сам Матвеев прекрасно понимал, какой бред несёт его мозг, больной боязнью высоты. Понимал, что толстый электромеханик с его животом наперевес сроду не полезет на топ ввиду того, что на пароходе есть он, худой очкастый электрик Матвеев. Понимал и, тем не менее, шел разыскивать электромеханика, чтобы врать ему про копчик.

С капитаном, который еще ничего не знал о своей расстегнутой ширинке, глубоко задумавшийся Матвеев столкнулся у выхода из надстройки.

- Извините, - сказал Матвеев, поправил слетевшие очки и увидел красный флаг.

- Куда спешим? – вопросил капитан, добродушно глядя на растерявшегося салагу, - работа не погода, стояла и стоять будет, хахаха.

- Ххы, - автоматически поддержал Матвеев, без интереса рассматривая алый лоскут и думая про мачту.

- Как вообще работается? – желал тем временем общаться с народом капитан.

- Копчик… у меня. Это… Болит, - Матвеев, наконец, с усилием вспомнил слова.

- Копчик?! Да ты что! У меня вот тоже было, - обрадовался капитан, - копчиковая киста. Пришлось операцию делать. А у тебя не вскрывалось еще?

Матвеев, почуяв в капитане единомышленника, поднял глаза и сказал:

- Не хочу я на мачту.

Капитан удивленно шевельнул бровями, отстранился от Матвеева, оглядел его сверху донизу и безошибочно всё понял.

- Ну-ну, - сказал он и, обогнув несчастного бледного электрика, вошел в надстройку.

По закону подлого жанра, первый же, кто встретился мастеру, был электромеханик.

- Полезешь ты, Саныч, на мачту, чую, - посмеиваясь, сообщил ему мастер, несильно ткнув пальцем в живот. Электромеханик проехался взглядом по распахнутой капитанской ширинке, хотел что-то сказать, но не сказал ничего, а просто пошел искать электрика. Нашел он его сразу.

А капитан отправился к себе – справить малую нужду. Через десять минут он уже чуть не зашиб начальника рации.

- Владииимир Георгич, - укоризненно протянул интеллигентный начрации, прижимая проволоки к груди, - ну напугали, ну честное слово.

«Извините, Сергей Николаевич», - чуть было не произнес капитан, но внезапно перехватил взгляд начальника, скользнувший вниз и вдоль по оси.

- А хера ли по сторонам не смотрите?! – ответил он, и начальник рации тут же остался далеко позади.

На главной палубе никого не было, не считая старшего механика, нёсшего на блюдце два бутерброда с маслом. Улыбаясь, стармех шел как раз навстречу капитану, а капитан, ускоряя рандеву с дедом, внимательно следил за его глазами.

- Пошли по чайку, Георгич, - с деланной доброжелательностью сказал стармех, и капитан увидел, как тот мазнул глазами по границе, которая теперь уже была на замке.

- Иди в жопу, - сказал капитан, не останавливаясь.

- Ты чего, Георгич?! - стармех открыл рот.

- Со своим чаем, - уточнил капитан и, обогнув на большой скорости стармеха, чуть не вышиб из его рук блюдце бутербродов.

- Ну йопт, - покачал головой стармех, откусил от хлеба и продолжил путь к себе, задумчиво жуя.

Путь же капитана был тупиковым: через несколько секунд после мимолетной, но яркой встречи с дедом на его трассе оказалась дверь буфетной.

- Почему?.! – ворвался капитан в буфетную и осёкся: внутри никого не было. Сделав два круга в узком пространстве между электротитаном и портомойками, капитан открыл холодильник, закрыл его, выдвинул ящик стола, в котором, как в сотах, стояли сахарницы, с грохотом задвинул обратно, с чувством глубокого неудовлетворения покинул царство обслуживающего персонала и устремился на бак, где, возможно, в это время был боцман.

...Что сказал электромеханик своему подчиненному – неизвестно никому; но когда спустя десять минут Матвеев стоял на мачте и работал работу, ему вдруг стало интересно, как он туда попал. Матвеев не помнил ни того, как шагнул с навигационной палубы на скоб-трап, ни того, как по нему поднимался, ни того даже, как пристегивался карабином – ничего. Он просто посмотрел вниз и ему вдруг стало удивительно легко и радостно.

Матвеев тихонько засмеялся. Пароход сверху выглядел нелепо, потому что был слишком узким, а бегающие туда-сюда людишки – неуклюжими и очень забавными. Им, гагарам, непонятно наслажденье. По соседству с Матвеевым цеплялось за мачту синее, как стеклышко из калейдоскопа, небо. Матвеев засмеялся громче, и встречный ветер, надув его щеки, провалился в легкие. Матвеев закашлялся, не переставая смеяться.

Капитан, вылетевший из надстройки по направлению к баку, услышал с неба какие-то звуки, остановился и задрал голову. На мачте, пристегнутый страховочным ремнем, сгибаясь от кашля и смеха, стоял совершенно счастливый электрик Матвеев.

- Эй? – крикнул капитан, - чего смешного-то? А?

Матвеев увидел капитана и внезапно вспомнил, как из его ширинки торчал красный лоскут. С кем не бывает. Хороший человек всё-таки капитан. И копчик ему резали - вот надо же. Хороший человек.

- У вас ширинка, - сообщил Матвеев сверху.

Ветер снес его слова на корму.

- Чтооо?? – не расслышал капитан.

- У вас шириииинка расстёоогнутаа!!! – заорал, что есть мочи, Матвеев, - шы-рин-кааа!!! Рас-стё-гну-та!!! На штанах!!!

- Застегнул уже, - буркнул капитан и пошел своей дорогой на бак, который, однако, как-то враз перестал его манить.

- Ширинка, блядь, - бубнил он, - вот долбоёб, прости мою душу грешную… Ширинка.

А Матвеев, поменяв лампу, еще какое-то время постоял на мачте, наконец замёрз и нехотя слез вниз, и до самого вечера светился глазами, как будто тронутый небом.

0

5

Вот еще рассказик. Если понравилось - там еще есть)))

УГУ

«Слышь, а моя-то, знаешь чего?» - слышалось из предбанника ЦПУ во время разводки мотористов.

«Красивая, падла. Как глянул ей в глазищи, так внутри всё аж вообще», - звучало на пяти углах.

Все разговоры были теперь только о совах.

Третий помощник хвастался, что новая сова хочет выклевать ему глаза, поэтому он спит в тёмных очках; кормил он её из ножниц.

Сова стармеха летала по каюте и какала в разные стороны; палас он вызвался чистить сам.

Боцман ходил с разорванной губой и отрицал тот факт, что хотел поцеловать сову.

Артельщик кормил свою курицей и говорил, что так будет лучше.

Старпом не вылезал из каюты. Из-за двери слышалось его нежное курлыканье.

Откуда на пароходе совы? - спросите вы. А вот откуда.

Нам не очень везло в этом завозе. Сначала спятил четвертый механик. Вахтенный матрос пришел будить четвертого и застал того во время диалога с мамой: четвертый механик звонил домой из рундука, приложив к уху маленький походный утюг. Парня оставили в психбольнице Камчатского Петропавловска.

Еще перед этим у нас произошло смещение насыпного груза (угля), и пароход чуть не сделал оверкиль, причем шансов у экипажа было немногим больше, чем у того самого насыпного груза: Море, довольно холодное на ощупь, брыкалось и пенилось, а у старенького «броняги» заклинило шлюпочную лебёдку по левому борту. С правого же сигануть в воду было невозможно, потому что крен был именно на левый борт, и ветер дул тоже слева, чем немного поддерживал судно в остойчивом положении. В качестве шанса оставались еще плотики, но вода, как уже говорилось выше, была довольно холодной на ощупь, а само море вело себя нехорошо. Поскольку ни на шлюпки, ни на плотики надежды не было, экипажу было велено собрать одеяла и прийти вместе с ними в столовую команды. Мы просидели там часа три, рассуждая на тему мореходных качеств одеял, а потом ветер стих, море успокоилось, и судно с креном в 20 градусов подошло к рейду Петропавловска.

Потом экипаж чистил трюма от угольной пыли, чтоб принять в них генгруз на Магадан: кухонные гарнитуры, мешки с мукой и сахаром, водку и портвейн «777».

А потом стармех.

Стармех, спортивный некурящий мужчина лет сорока, половину рейса искал себе физических нагрузок и в конце концов наткнулся на них левой бровью. Руль у заржавленного велотренажера держался кое-как, а дед потянул за него изо всех нерастраченных сил. Я шла, подобно бладхаунду, по кровавому следу. Стармех сидел в кресле как живой, но было ясно, что его насмерть застрелили в переднюю часть головы из чего-то крупнокалиберного.

Я попятилась назад, чтоб не подумали на меня. Вторая мысль была такая: «Как я отчищу палас?» Каюта стармеха была моим объектом. Каюта капитана -тоже. Вскоре их так обосрут совы, что дедова кровища покажется фигнёй: ковровое покрытие в каютах комсостава было красное, кровь стармеха - тоже не голубая, зато совиное говно - белое-белое.

- Подожди, - сказал труп стармеха и вставил в дыру над глазом вафельное полотенце.

- Ыыыыы, - сказала я.

- Доктора позови.

- Ы-ыыы, - сказала я и куда-то пошла. Потом случайно свернула на трап и поднялась в радиорубку.

Раньше мы с радистами были друзьями и часто играли в «тыщу». А теперь, увидев меня, начальник рации вздрогнул и машинально поискал глазами тяжелое. Дней десять назад, делая приборку в радиорубке, я выбросила за борт продолговатую железяку, оказавшуюся запчастью от починяемого локатора. Запчасть стояла рядом с мусорной корзиной, набитой факсимильными картами погоды, и выглядела так, как будто не влезла в мусорку.

Выкидывая железяку, я ругалась на радистов за то, что они не выкинули её сами: железяка была неудобной.

- Лора, - сказал второй радист, - ты знаешь, сегодня ничего лишнего у нас нет.

Я жестами показала, что нужно объявить по трансляции докторину.

Её звали Лена, и у неё были очки. Больше ничего не могу про неё сказать. Впрочем, нет: она была педиатром из Новосибирска. Всё.

- Тебе плохо, Лора? - обрадовался начальник рации.

- Там стармех сидит без башки практически, - сказала я.

- Ты выкинула ее за борт? - автоматически съязвил начальник, делаясь серьезным.

Стармех зашил себе бровь сам. Лена принесла ему штопальный набор, а зеркало у него и так было.

В общем, как говорил Розенбаум, «вечерело». Пароход наш усиленного ледового класса еще утром вышел из Магадана и направил лыжи в сторону Анадыря. В трюмах ехали товары народного потребления, а поверх трюмов - привязанные к крышкам крупные грузовые автомобили. Они были определенного военного цвета, но неясного мирного назначения: списанные «Уралы» количеством в десять штук, не один год простоявшие где-то в сопках, без колёс, моторов, стёкол и сидений, понадобились кому-то в столице Чукотки.

Была очень хорошая погода. Чайки отстали. Вода не вскипала, не пенилась и не била пароход в морду. Она была гладкая, тихая и лиричная, как её озёрные сестры. Шум судового двигателя дополнял картину, не портя её. Экипаж почти в полном составе - за исключением тех, кто непосредственно вёл его в Анадырь - вышел на палубу и развесился вдоль лееров, наблюдая благодать. И, как всегда случается посреди благодати, тянуло посмотреть в небо. Кто-то посмотрел в небо и сказал:

- Уйопт.

Над пароходом молча кружили сухопутные птицы совы. По их растерянным лицам, напоминающим в профиль молодую Анну Ахматову, было ясно, что они близки к нервному срыву.

- Глюк какой-то, - сказал боцман.

Совы были явно того же мнения.

Охота продолжалась недолго. Заспанные птицы, продрыхшие перегрузку родных «Уралов» с сопок на причал, а затем с причала на пароход, к вечеру вылетели пожрать. А тут - такое. Увидев, что с мышами и привычной топографией вышел необъяснимый казус, совы сдавались почти без боя. Полетав немного над баком, они по очереди возвращались куда-то под капоты «Уралов». Доставали их оттуда руками, передавая друг другу брезентовую рукавицу ГЭСа.

Сов хватило не всем. Их было 17, а экипаж на броняге - 30 человек. Кто-то сову не захотел, отдал мне, а я подарила её стармеху - из жалости. У третьего помощника оказалось сразу две штуки, но одну у него забрал чиф. Боцман сказал «идите вы все на хуй» и пошел в надстройку, укушенный совой, но крепко прижимая ее к животу. Второй и третий механики долго мерялись своей дичью, но самая большая и коричневая оказалась у артельщика. Еще штуки четыре поделили меж собой мотористы. Часть сов разобрали матросы, а капитану ни одной не досталось: он снисходительно пронаблюдал ловлю со стороны, сказав, что всё лучшее - детям.

И настала ночь. И кончилась ночь.

И настал день.

Ласточкина заявила: «Хотите сов - жрите без мяса». Всю обедешнюю норму скормили птицам. Сововладельцы пёрлись на камбуз тучными стадами и выпрашивали у Ласточкиной кусочек оленя.

Третий помощник, не желая клянчить, накормил сову купленной в Магадане копченой колбасой, и к вечеру сова умерла. Горе третьего было безмерным. Утешил его вахтенный матрос, подарив ему свою сову: она была сильно злая и матрос её боялся.

На следующий день чиф сказал артельщику выдать на камбуз столько мяса, чтоб хватило всем, а не только птицам. Ласточкина положила дополнительную оленью ногу на край разделочного стола, и каждый кормящий сам отрезал от неё совиную дозу.

На пароходе началась другая жизнь. В столовой команды пылились нарды. Лица завтракающих мужчин были отстраненно-нежными. Третий помощник, привыкший спать в тёмных очках, днём носил их на голове, чтоб в любой момент они были под рукой. Очки пригодились ему в Анадыре: без них он не смог бы выполнить распоряжение капитана, потому что там было слишком ярко от снега.

Я убирала после завтрака со столов кают-компании, случайно выглянула в лобовой иллюминатор и поняла, что у четвертого механика появилась замена. На баке, растопырив руки, спиной к моему аспекту стоял кто-то из наших моряков. В растопыренных руках неопознанного члена экипажа была какая-то тряпка. С тряпкой в растопыренных руках он был похож со спины на пародию Ди Каприо, но «Титаник» тогда еще не сняли.

- Лор, ты чего? - В кают-компанию зашел опоздавший на завтрак электромеханик.

- Там еще кто-то чокнулся, - сказала я, - мы все скоро спятим, никого не останется.

Электромех мельком глянул в иллюминатор.

- Это третий. Сову ловит. Мастер ему сказал. Дай масла, а?

Я не могла оторваться от панорамы за окном. Теперь я увидела.

Огромная полярная совища, почти неразличимая на фоне заснеженной панорамы, сидела на баке и, как впередсмотрящий, пялилась в даль. Третий крался к ней с телогрейкой в руках. Он подкрался уже совсем близко. Сова была ему где-то по пояс. Как раз в тот момент, когда она почуяла за спиной неладное и обернулась проверить свою интуицию, третий совершил бросок телогрейкой и утрамбовал под ней гордую арктическую птицу.

- Один-ноль, - сказал электромех, - дай, пожалуйста, масло?

Побеждённая, но еще брыкающаяся сова тем временем была доставлена в надстройку и впихнута в капитанскую каюту, где сразу же взлетела на стол и принялась клацать зубами.

Башка у неё была размером с любую сову из тех, что были пойманы раньше. Клюв - большой. Ноги - ярко-жёлтые, большие, с когтями. Когти - хорошие. А потом сова растопырила крылья, глянула на нас злыми глазами, и мы все выкатились из каюты капитана. Включая капитана.

Четыре дня мастер жил в пустующей лоцманской каюте размером с кровать. Кроме кровати, там был еще столик. Больше ничего там не было, не считая спасательного жилета.

Четыре дня мастер ходил в одной и той же рубахе, не решаясь переодеться в спасательный жилет. От рубахи начинало пахнуть. Мастер ходил, незаметно принюхиваясь к себе, и время от времени заглядывал в свою каюту, занятую совой. Сова ела вбрасываемое мясо, гадила на капитанский стол и его окрестности и щелкала клювом, способным раздербанить белого медведя. Мастер сквозь дверную щель обозревал обгаженные просторы своих апартаментов и уходил скитаться.

Экипаж с увлечением наблюдал психологический поединок между капитаном и капитанской совой. Делали ставки. Многие считали, что капитан продержится еще дня три. Выиграли те, кто ставил на более скорую развязку.

Была среда и смена постельного белья. Я разносила по каютам пачки простыней. В коридоре встретился третий помощник. Он предложил попить кофе, что было довольно удивительно: мы не слишком ладили. Оказалось, третьему хотелось пожаловаться на судьбу, а все нормальные люди сидели по каютам со своими совами. Я зашла. Третий рассыпал кофе по стаканам. На пароходах почему-то пили кофе стаканами.

В застекленной книжной полке третьего помощника, заложив руки за спину, туда-сюда ходила сова. По насупленной физиономии совы было видно, что так просто она всё это дело не оставит. Третий приблизил лицо к полке, и сова метко клюнула его в глаз через стекло. Третий мстительно показал сове язык. В ответ сова нагадила в полку. Гуана там было уже много: чувствовалось, что сова была посажена в тюрьму не сегодня.

- Задолбала вконец, - сказал третий, - научилась под очки клевать, - и показал небольшую ссадину под глазом.

Но дело было даже не в этом. Как оказалось, капитан, которому надоело сиротствовать в лоцманской, решил вернуться в свою каюту, освободить которую от совы надлежало всё тому же третьему помощнику.

- Говорит, у тебя уже опыт есть, - скулил третий, - а у меня, между прочим, двое детей дома.

С того дня мы с третьим стали приятелями. Ведь это я посоветовала ему осуществить эвакуацию полярной совы, нарядившись в КИП-8. Кто не в курсе, это такой специальный блестящий противопожарный костюм для работы в задымленных или загазованных помещениях. Внутри КИП-8 человек чувствует себя почти в полной безопасности, а снаружи выглядит довольно жутко. К костюму приделаны баллоны с воздухом, а вместо головы у него - герметичный шлем а ля «марсианские хроники».

В общем, третий помощник, сверкая и шаркая, совершенно спокойно зашел в каюту капитана. Шокированная сова даже не сопротивлялась, потому что не знала, куда клюнуть. Так, с открытым ртом, она и была вынесена из надстройки и депортирована на бак, где еще минут пятнадцать после ухода блистательного третьего помощника сидела, озираясь по сторонам. А потом, придя наконец в чувство, расправила белые-белые крылья и полетела рассказывать своим родственникам про то, как была захвачена в плен злыми людьми и как добрые инопланетяне спасли её, даровав волю.

Остальных сов выпустили на обратном пути на подходе к Магадану. К тому времени отцовские чувства членов экипажа как-то постепенно сошли на нет, уступив место нормальной человеческой рассудительности: после Магадана обещали наконец Владивосток, затем - ремонт во Вьетнаме, а куда, к чёрту, с совой во Вьетнам.

Жёны, как одна, сообщили мужьям, чтоб сову в дом переть не вздумал, поэтому для птиц всё закончилось относительно хорошо. Кроме той, что в самом начале скончалась от купленной в Магадане копчёной колбасы. Так что 15 сов было репатриировано в родные под-магаданские сопки, мимо которых очень близко проходил наш броняга.

А еще одна сова осталась. У стармеха. Сову звали Филя, и стармех был с ней очень дружен. Филя сидела на дедовой голове, пока тот работал за столом, и ковырялась у себя подмышками. Весь рейс Филя чирикала, как воробей, и только на рейде Владивостока, будучи упакованной в картонный ящик из-под печенья «Утреннее», сказала оттуда нормальное совиное «угу».

А потом помолчала и сказала «угу» еще раз.

Тут и рейдовый катер подошёл.

0

6

Jack Sparrow написал(а):

Ой, да!! ЭТо шедевры!! И, главное, вот она - проза нашей моряцкой жизни))))

Джек, ага! Мне чем особенно нравится - не просто хорошо написано, а очень тема близкая))))))))

0

7

Мне про какао и шторм особенно нравится))))

0

8

Ага, у меня это тоже любимый!)))))

0

9

Я плакаль! :applause:

0

10

Можно я перенесу сюда один вопрос, который меня заинтересовал? Вопрос к Джеку, ответь пожалуйста, для меня это очень интересно и важно. :no:
"Дневник архангела Гавриила" - тоже рассказ Ларисы, или как вы её называете, Лоры. Довольно интересный рассказ...
Джек, ты читал этот "Дневник?"  И как ты к нему отнёсся?

0

11

Гвен, вообще-то, это совсем разные Лоры))))) "Дневник" - это Лора Бочарова, а эти рассказы - Лора Белоиван)))))

0

12

Элен, а, ссори...  :love:  Просто я думала - одно фамилия, а другое - псевдоним.
Но всё равно, Джек, ответь пожалуйста)))

0

13

Итак, далее рассказы)))

ИНСЕКТЫ

Вообще-то считается, что хворым нет места на флоте. Что на флот берут людей исключительно здоровых, в том числе психически. Но нигде в другом месте, кроме как в среднестатистическом экипаже среднестатистического парохода, вы не найдете такого скопления язвенников и психопатов. Разве что в гастроэнтерологии и психлечебнице.

- У меня желудок же больной, - сказал за обедом старпом, разделив тарелку борща на две части: слева от визуальной границы он поперчил, а ел справа – ему было нельзя острое.

Капитан брезгливо ковырялся в тарелке с макаронами. Со вчерашнего вечера у него ныла печень и подташнивало от воспоминаний о прощании с индийским шипчандлером. Время от времени мастер тоскливо возводил глаза ввысь, отчего тут же кривился и начинал смотреть в тарелку, где его тоже ничто не радовало.

Боцман, как всегда, пришел к концу обеда, чтоб остыло: недавно он откопал в подшкиперской журнал «Здоровье» за 1978 год и узнал, что кушать горячую пищу вредно для слизистых пищевода.

Покачивало.

После обеда в кают-компанию, где боцман и еще пятеро свободных от вахт и работ людей напряжённо смотрели фильм про массовые взаимоотношения полов, вошел электрик. На голове его была каска, в руках – фонарик, на поясе – ножны с пассатижами. Лицо у электрика было хмурое и сосредоточенное. Он щелкнул выключателем верхнего освещения, встал посреди залитой тропическим солнцем кают-компании и, задрав голову в подволок, направил луч фонаря в невидимо горящую лампочку.

Скажете мне, что мужик с каской на голове - зрелище менее интересное, нежели проникающие друг в друга голые особи на экране телевизора – и я вас тут же опровергну: все знают, чем заканчиваются порнофильмы, но никто не рискнет предположить, к какому финалу движется сценарий в голове члена экипажа, пустившегося в автономное плавание. За развитием событий нужен глаз да глаз, чтобы вовремя предотвратить переход от душевной скорби к физической активности.

На экран телевизора упал солнечный луч, и всё явное стало тайным. Но уже и без этого шесть пар глаз наблюдали только за электриком. Электрик же стоял посреди кают-компании и пристально смотрел во включенный плафон, дополнительно освещая его фонариком.

- Бля, как дурак, в натуре, – сказал он. В голосе его звучало раздражение.

- Да ну чо как дурак-то, - осторожно сказал кто-то из зрителей. В его голосе слышалась глубокая неискренность.

- Да капитан идиот, бля, - поделился электрик и, конспиративно глянув на захлопнувшуюся от качки дверь, добавил: - мудак, бля.

Как было совершенно очевидно, электрик вошел в стадию проницательности и получения откровений. Незаметно для него все переглянулись и поняли, что все всё поняли.

Телевизор стонал и чавкал в углу кают-компании, доедая кого-то из персонажей. Никому не пришло в голову нажать кнопку «pause». Дистанционка была в руках у боцмана, который, как и остальные, не сводил глаз с электрика.

Электрик, тем временем, окончательно отвернулся от публики. Сперва, держа одной рукой включенный фонарь, он закинул голову назад и вглядывался в точку соединения луча с рассеянным светом лампы, почти незаметным в свете солнечного дня.

- Нихуя не вижу, - сказал он и начал восхождение.

Он залез на ближайший привинченный к палубе стул, вытянул свободную руку и стал пытаться перехватить исходящий от фонаря луч, чтобы, видимо, подтянуться на нём и добраться до лампы. Рука царапала и хватала луч, но он то и дело выскальзывал из пятерни электрика, всё так же пристально вглядывавшегося в плафон, до которого не дотягивался буквально на полсантиметра.

Действия его, между тем, были очень логичными. И правда что: какой идиот стал бы карабкаться по лучу, воткнутому в выключенный светильник! Электрик, считавшийся замечательным специалистом, заранее включил лампу на потолке, чтобы свет от фонаря склеился со светом внутри плафона: так гораздо надёжнее. Но лестница в небо всё равно шаталась, так как в условиях небольшой, но вполне ощутимой качки луч от фонаря никак не хотел залипать на источнике верхнего освещения.

Моряки, опасаясь вспугнуть электрика, смотрели на него и делали вид, что всё происходящее – нормальная, каждодневная деталь судового быта.

- Давай подержу, - вызвался в помощь матрос Краснов.

- Прямо держи, - сказал электрик, отдавая фонарь Краснову, - чтоб мне видно было.

Краснов взял фонарь двумя руками, вычислил прямой угол и направил луч точно по центру плафона.

- Так, нормально, ага, - одобрил электрик. Он слез со стула, отошел метра на два, посмотрел на освещаемый Красновым плафон и сказал: - ну, бля, всего одна. Или две.

На глазах товарищей по экипажу электрик шагнул в дальний угол кают-компании, взялся за боковины диванчика, выдвинул его, кряхтя, на середину помещения и взобрался на мебель двумя ногами. Матовый светильник оказался у него вровень с лицом.

- Да выключай ты, - сказал электрик Краснову, - и этот тоже выключи. Будь другом. А то ебанёт еще.

Краснов выключил фонарь и покладисто пошел к тумблеру верхнего освещения. Главное – не перечить.

А электрик уже утвердился на диване и раскручивал плафон. Плафон скрипел, заглушая жизнедеятельность забытого всеми телевизора. Наконец у электрика получилось: он снял плоский стеклянный колпак, перевернул его вверх ногами и вытряхнул на палубу двух дохлых бабочек и несколько мушиных трупов.

- Мастер засношал, - сказал он, привинчивая плафон на место, - жрать ему противно, когда мухи просвечивают.

В течение примерно двадцати минут, пока электрик рентгенил остальные плафоны и ездил с диваном по кают-компании, никто не проронил ни слова. Да и о чем говорить в середине длинного рейса, когда всё давно сказано, рассказано и пересказано на сто рядов? Когда электрик, задвинув наконец диван на место, удалился продолжать обход, боцман, глядя на раскиданные по кают-компании тела насекомых, почесал спину пультом дистанционного управления, потянулся и сказал:

- Так чем фильм-то закончился?

- Еще идёт, - пробубнил Краснов.

Телевизор в углу кают-компании молча показывал бегущие вверх титры. Все внимательно смотрели в экран, первый раз в жизни заинтересовавшись именами режиссеров по звуку и свету. Боцман нажал на кнопку, экран погас, и видеоплейер, фыркнув, выдавил из себя замызганную кассету.

- Чаю, что ли, попить, - предложил боцман сам себе, но тут же сам себе и отказал: - да ну на хер. Горячий.

0

14

капралЬ леалЬ! :ok:

0

15

Поки, ты еще остальное с сайта почитай!

0

16

Элен, спасибо!
пойду на сайт. Читать)

0

17

Элен, спасибо  за рассказы :)  Перед автором  снимаю шляпу :) Однозначно, море воспитывает у людей просто потрясающее чувство юмора, несмотря на то, что  работа  эта требует  незаурядной физической выносливости :) Получила огромное удовольствие от прочтения.

0

Похожие темы


Вы здесь » "Черная Жемчужина" » Юмор » Рассказы Лоры Белоиван