THE BLACK PEARL

"Черная Жемчужина"

Объявление

Дорогие члены экипажа форума «Черная жемчужина»!
Убедительно просим вас обратить внимание на следующие темы: Мы живы! и Предложения и пожелания в новом плаваньи.


Прежде, чем подняться на борт моего корабля, подумайте: готовы ли вы чтить Кодекс? Готовы ли вы быть братом (сестрой) и другом каждому члену команды? Готовы ли вы встать плечом к плечу рядом со своим капитаном перед лицом опасности? И нужен ли вам этот горизонт? Если да - добро пожаловать на борт! (капитан Джек Воробей)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Черная Жемчужина" » Юмор » Почитайте!!


Почитайте!!

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

Помню, когда я прочитал это первый раз, еще в детстве, то смеялся до боли в животе.
Был такой известный публицист и искусствовед Ираклий Андронников. Он написал много хороших книг о деятелях искусства и часто выступал по телевизору. И в одной из его книг я вычитал ЭТО.
Он описывает, как первый раз известный до войны музыковед Соллертинский попросил его сказать вступительное слово перед концертом в филармонии. Сам Андронников ходил туда буквально каждый день, но как зритель. А тут - такое счастье. А что из этого вышло, читайте.
Кстати, вспомнил я об этом рассказе, когда смотрел выступление Джонни на церемонии отпечатков рук-ног. Было примерно тоже самое)))))
Итак, наслаждайтесь.

____________________
Исполнились все мои мечты! Но я не был счастлив! Чем ближе становился день моего дебюта, тем я все более волновался. Дело дошло наконец до того, что пришлось обратиться к известному гипнотизеру, некоему Ивану Яковлевичу. Рассказывали, что он замечательно излечивает артистов от боязни сцены. Что будто бы один из Онегиных. страдая агорафобией, опасался упасть во время спектакля в оркестр, пятился назад и опрокидывал декорации. И только один раз беседовал с ним мудрый доктор, как на следующем спектакле уже держали Онегина за фалды, дабы он не сиганул в оркестр и, боже упаси, не убил бы кого, ибо нигде не хотел петь, кроме как за суфлерской будкой!
Я написал и вызубрил наизусть свое будущее десятиминутное слово - я должен был говорить о Первой, до-минорной, симфонии Танеева - и пошел к доктору. Коль скоро он был в кабинете один и составлял примерно половину аудитории, перед которой я способен был говорить не смущаясь, я сумел кое-как произнести этот текст. Говорил я очень коряво, все время, помню, запинался, забывал, повторял, извинялся, смеялся неизвестно чему, потирал руки. Но все-таки до конца добраться мне удалось,- ведь я знал этот текст наизусть, как стишки. И доктор сказал, что в целом ему мое слово очень поправилось. Понравилось потому, что он понял, на какую тему я собрался говорить. Он не скрыл, что десятиминутный текст я произносил более получаса и внешне это выглядело очень непрезентабельно: я все время почесывался, облизывался, хохотал, кланялся и при этом отступал все время назад, так что он, доктор, должен был несколько раз возвращать меня из угла на исходную точку. Но больше всего его поразило, что, с трудом произнося заученные слова, я помогал себе какими-то странными движениями левой ноги - тряс ею, вертел, потирал носком ботинка другую ногу, а то начинал стучать ногой в пол... Доктор сказал, что все это называется нервной распущенностью, что надо только следить за собой... Правда, есть и другие признаки, когда человек очень взволнован и устранить которые не в его власти.
- Горят уши,- сказал он,- сохнет во рту, на шее появляются пятна. Но ведь это же никому не мешает. Все поймут, что выступаете вы в первый раз, и охотно вам это волнение простят. Конечно, если я проведу с вами гипнотический сеанс, вы будете выступать спокойнее, но зато еще больше будете волноваться перед вторым выступлением в уверенности, что сумеете преодолевать страх только под влиянием гипноза... Но... вы понимаете сами...
И он несколько поуспокоил меня.
Однако все это касалось формы моего выступления. А содержание беспокоило меня еще больше. Надо было получить одобрение Ивана Ивановича, ведь он был мой начальник, вдохновитель и поручитель. Но посоветоваться с ним все как-то не удавалось. Поймаю его в филармонии, говорю:
- Иван Иванович, ты не можешь послушать меня?
- Да, да, непременно, с большим интересом, но несколько позже того!
А чего же "того"? Когда уже афиши расклеены! Наконец я уловил его на хорах во время утренней репетиции и быстро произнес первые твердо выученные фразы будущего моего слова. Иван Иванович послушал с напряженной и недоумевающей улыбкой, перебил меня и торопливо заговорил:
- Великолепно! Грандиозно! Потрясающе! Высокохудожественно! Научно-популярно! И даже еще более того! Но, к сожалению, все это абсолютно никуда не годится... Ты придумал вступительное слово, смысл которого непонятен прежде всего самому тебе. Поэтому все эти рассуждения о ладах, секвенциях и модуляциях надобно выкинуть, а назавтра сочинить что-нибудь попроще и поумнее. Прежде всего ты должен ясно представить себе: ты выйдешь па эстраду филармонии, и перед тобой будут сидеть представители различных контингентов нашего советского общества. С одной стороны будут сидеть академики, а с другой - госиздатовские клерки, подобные самому тебе. С той стороны тебя будут слушать рабочие гигантов-предприятий, рабочие, которые долгие годы посещают филармонию, знают музыку, отлично в ней разбираются, с другой-студенты первого курса консерватории, которые полагают, что они на музыке собаку съели, тогда как они только еще приступают к этой закуске. Всем этим лицам надо будет сообщить нечто такое, что всеми было бы понято в равной степени, независимо от их музыкальной подготовленности.
И я думаю, что если ты пожелаешь для начала сообщить, что Танеев не представляет собою плод твоей раздраженной беллетристической фантазии, а в свое время, как и все люди, родился от отца с матерью и что это произошло в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, то уже сегодня могу заверить тебя, что завтра решительно все поймут тебя одинаково, а именно, что Сергей Иванович Танеев родился в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году и, следовательно, не мог уже родиться ни в пятьдесят седьмом, ни в пятьдесят восьмом, ни в пятьдесят девятом, эт сетера, и т. д., и т. п., и проч. Если в конце своего выступления ты пожелаешь сообщить, что Танеев не состоит членом Союза композиторов только по той причине, что отошел в лучший из миров еще в тысяча девятьсот пятнадцатом году, то это будет крайне с твоей стороны любезно. Таким образом, ты забил два столба. Теперь натягивай веревку и двигайся от начала к концу. Сообщи по пути, что Танеев не кастрюли паял, а в свое время писал музыку, в том числе ту самую симфонию, которую вы, почтенные граждане, сейчас услышите,- Первую, принадлежащую к лучшим творениям русской симфонической классики. Если же ты при этом сумеешь ввернуть, что Танеев был любимым учеником и ближайшим другом нашего прославленного Петра Ильича Чайковского, что лучшие страницы танеевской музыки в чем-то перекликаются с героикой бетховенских симфонических концепции, то это будет крайне полезно тебе. Думаю, по этой канве мог бы произнести слово любой идиот.
И я не беспокоюсь, что ты не сможешь этого сказать!.. Но меня возмутило другое! Зачем ты выучил свой текст наизусть! Это не по-товарищески и отчасти даже нечестно. Нам нужна свободно льющаяся речь, живая, эмоциональная... Когда я увидел эти растаращенные глаза, сухой рот, из которого ничего не вылетает, кроме шумного дыхания, эти чудовищные облизывания, я понял, что мы совершили большую ошибку. Неужели ты не понимаешь, что в таком виде ты никому не нужен? От тебя ожидают той непосредственности, с какой ты рассказываешь свои опусы в редакциях и в салонах своих литературных друзей. Если ты думаешь, что тебя назначат назавтра ректором Ленинградской консерватории, то жестоко ошибся: место занято! И завтра ты будешь таким же дилетантом, каким являешься сегодня. Но нам нужен человек, умеющий говорить, как говорят наиболее ретивые слушатели в конце года па конференции, сообщая нам все, что им заблагорассудится. Мы постоянно получаем от них записки, что-де вы, профессионалы-музыковеды, выражаетесь слишком учено, пользуетесь специальной терминологией...
Так вот вам, товарищ публика, получите вашего выдвиженца, Геракла Андроникова, который поговорит близким вам языком. И ты можешь улыбнуться, провести рукою по волосам, даже отчасти симулировать непосредственность и неопытность, развести руками, подыскивая подходящее слово. Это нисколько меня не пугает. А этот идиотский, прости меня, вид... Уволь! Поди домой и придумай на завтра что-нибудь поумнее и поживее. А главное, обойдись без помощи пера!.. Ступай!.. Нет, задержись на минуту: знаешь, ты слишком много околачиваешься в филармонии, болтаешь с оркестрантами. Ты еще ничего не произвел, а уже начинают поговаривать, что ты бездельник... Ты должен быть очень краток и на праздные вопросы отвечать, прижимая к боку легкий портфель: "Простите, мне некогда, я готовлюсь к своему выступлению!" Ступай!.. Минуту еще: сегодня твой затылок много выразительнее твоей физиономии!.. Не забудь прийти завтра и выступить. Минут за пятнадцать до начала приди. Говори завтра свободно, коротко, остроумно, легко... Помни, что это нетрудно. Если так легче,- вспомни, как я говорю... Прощай!.. И успокойся: о Танееве ты знаешь гораздо больше, чем нужно для завтрашнего твоего опыта...

0

2

Была, наконец, еще одна причина для волнения - состояние моего гардероба. Кто-то сказал, что надо выступать в лакированной обуви. А у меня ее не было! Я же не выступал никогда!.. Нет, говорят, неудобно. Займите!
И я обратился к замечательному чтецу, старинному моему другу Антону Исааковичу Шварцу.
- Антон Исаакович, какая у вас нога?
- Я ношу сорок второй размер.
- И у меня сорок второй. Одолжите мне на один вечер ваши лакированные ботинки.
И он одолжил пару новых, ни разу еще не надеванных концертных ботинок с условием, что я переобуюсь сразу же после концерта - по улице в лаковой обуви не пойду - и назавтра верну ему: вечером у него концерт, а постоянные его ботинки в ремонте.
И вот настал день моего первого выступления. День, когда я не ел. Не пил. Не спал. Не лежал. Не сидел. Не стоял. Не ходил. И не бегал. А в немыслимой тоске слонялся... Хожу по квартире, стараюсь не думать о вечере - сердечная муть. Подумаешь - сердце вскакивает в глотку, и кажется, кто-то жует его... Я так измучился, так исстрадался, что решил уйти в филармонию засветло: больше ждать я не мог. И мать, очевидно, хотела сказать мне что-то напутственное. Она позвала меня... Но у меня не было рассчитано сил, чтобы еще диспутировать с матерью. Услышав свое имя, я чуть не упал - так мне стало от него плохо... Я спросил:
- Почему ты так странно смотришь?
- Никак я особенно не смотрю...
Я взял под мышку коробку с ботинками Шварца и отправился.
И вот впервые в жизни я вошел в филармонию не с главного хода, откуда пускают публику, а с "шестого" - артистического - подъезда. С подъезда, куда я иногда заходил, чтобы взять пропуск, оставленный знакомым дирижером. И уж побывав там, в тот вечер находился в состоянии великой немоты и восторга от мысли, что приобщился.
Я пришел часа за два до концерта, когда никого еще не было, ц вступил в слабо освещенную голубую гостиную - артистическую, устланную голубым пушистым ковром, уставленную голубой мебелью и украшенную огромными зеркалами в золотых рамах...
Я был один и не берусь объяснить, от кого я прятал ноги в носках под диван, пока обувался в ботинки Шварца. Но когда завязал тесемки и встал, выяснилось, что они мне впору только по длине. В ширину же они были такие узенькие, что ступни сложились в них лодочками. Я потерял устойчивость. При этом подошвы были у них но плоские, а какие-то полукруглые, скользкие, словно натертые специальной мастикой. Я и шага еще не ступил, а мне уже казалось, что я, как на лыжах, лечу с горы. Хватаясь за мебель, я попробовал пройтись, и тут выяснилось вдобавок, что они не гнутся в подъеме, и надо ходить, высоко поднимая ноги, словно на них надеты серпы для лазания по телефонным столбам...
Пока я учился ходить, гостиную наполнили музыканты. Кто строил скрипку, кто вытряхивал на ковер слюни из духовых. Ко мне стали обращаться с вопросами: на каком инструменте я играю, какое музыкальное заведение окончил, родственниц мне Иван Иванович или по знакомству проткнул меня в филармонию?
Каждый новый взгляд, на меня обращенный, каждый вопрос погружали меня в еще не изведанные наукой пучины страха. Очень скоро мне стало казаться, что я выпил небольшой тазик новокаина: в груди и под ложечкой занемело, задеревенело. Во рту было так сухо, что язык шуршал, а верхняя губа каждый раз, когда я хотел вежливо улыбнуться, приклеивалась к совершенно сухим зубам, так что приходилось отклеивать пальцем.
Вдруг я увидел дирижера Александра Васильевича Гаука, под чьим управлением должны были играть в тот вечер Танеева. Гаук расхаживал по гостиной, выправлял крахмальные манжеты из рукавов фрака, округляя локти, и встряхивал дирижерской палочкой, как термометром. И я услышал, как капризным тенорком он сказал;
"Я сегодня что-то волнуюсь, черт побери!" И тоненьким смехом выкрикнул: "Э-хе-хей!"
Я подумал: "Гаук волнуется?.. А я-то что же не волнуюсь еще?" И тут меня стал пробирать озноб, который нельзя унять никакими шубами, ибо он исходит из недр потрясенной страхом души. По скулам стали кататься какие-то желваки... В это время ко мне быстро подошел Соллертинский.
- Ты что, испугался? Плюнь! Перестань сейчас же! Публика не ожидает этих конвульсий и не платила за них. А тебе это может принести ужасные неприятности! Если ты не перестанешь дрожать, я подумаю, что ты абсолютный пошляк! Чего ты боишься? Тебе же не на трубе играть и не на кларнете; язык - все-таки довольно надежный клапан, не подведет! Ну, скажем, тебе надо было бы играть скрипичный концерт Мендельсона, который помнят все в этом зале, и ты боялся бы сделать накладку,- это я мог бы попять. Но того, что ты собираешься сказать, не знает никто, не знаешь даже ты сам: как же они могут узнать, что ты сказал не то слово?.. Если бы я знал, что ты такой вдохновенный трус, - я не стал бы с тобою связываться! Возьми себя в руки - оркестранты смотрят!..
Ну уж раз ты перепугался, тогда тебе не надо говорить про Танеева. Ты еще, чего доброго, скажешь, что он сочинил все симфонии Мясковского, и мы не расхлебаем твое заявление в продолжение десятилетий. Гораздо вернее будет, если ты поимпровизируешь на темы предстоящего сезона. Воспользуйся тем, что сегодня мы открываем цикл абонементных концертов, и перечисли программы, которые будут исполнены в этом году. Назови наиболее интересные сочинения, назови фамилии исполнителей, а в заключение скажи: "Сегодня же мы исполняем одно из лучших произведений русской симфонической классики - Первую, до-минорную симфонию Танеева, которую вы услышите в исполнении оркестра под управлением Александра Гаука..." Можешь сказать "це-мольную" симфонию. Можешь сказать: "Первую". Можешь назвать ее до-минорной... Все это - на твое усмотрение... Я надеюсь, какие-нибудь программы застряли у тебя в голове, когда ты переписывал их почерком Акакия Акакиевича? Назови пять или шесть наиболее интересных программ, а в отношении других сделай вид: "Могу назвать, но не считаю нужным". Если же ты вспомнишь на публике все восемьдесят программ, то, несмотря на этот удивительный подвиг памяти, тебя из филармонии вышвырнут...
Сегодня от тебя не многое требуется - показать, что ты способен связать два слова. О трех словах речи нет... Важно, чтобы можно было понять, как ты смотришься, как двигаешься... Со стороны содержания ты можешь быть совершенно спокоен. Что же касается техники выступления, то я не хотел тебя заранее волновать, но время уже пришло, поэтому прошу тебя выслушать. В музыкальном отношении акустика этого зала считается безупречной. Но для оратора она немножко трудна. Здесь нельзя сказать "к сожалению...". Здесь надо артикулировать очень отчетливо: "К. Со. Жа. Ле. Ни. Ю."! Я несколько утрирую, но принцип таков - максимальная отчетливость. Второе - сила звука. Если тебя слышат в первом ряду - это еще не значит, что слышат в тридцать втором. Но если слышат в тридцать втором, то услышат и в первом. И в этом заключается принципиальная разница между первым и тридцать вторым рядом. Итак, говорить надо отчетливо и говорить громко. Иначе тебя вышвырнут... Еще совет; если слово твое будет продолжаться два или три часа и назавтра его напечатают все музыкальные журналы мира,- это тебя не спасет: тебя вышвырнут. Но если ты будешь говорить даже посредственно, но семь или восемь минут,- тебе зааплодируют из благодарности, что скоро кончил. Поэтому тебе выгодно говорить отчетливо, громко и коротко. Запомни еще, что ты должен подняться на дирижерскую подставку. Сделав шаг вперед, ты можешь упасть в зал. Шагнув назад, рискуешь опрокинуться в оркестр. Но если ты будешь торчать, как вбитый в подставку гвоздь,- тебя вышвырнут. Поэтому стой, но двигайся. Корпус должен находиться в движении. Жестикулируй, подыскивая слова, "экай" и "мекай" побольше, старайся показать, что ты готов броситься в бой за каждую произнесенную тобой фразу. Будь экспрессивен и непосредствен. Поменьше скованности. И, наконец, последнее. Новички начинают обычно разглядывать публику. Это плохо кончается. Не надо ее рассматривать. Пусть публика рассматривает тебя. Ты можешь забояться, смутиться. Поэтому выбери в тридцать втором ряду какое-нибудь милое лицо и расскажи ему, что у тебя накипело па душе про Танеева. Кажется, это все! Комиссия уже удалилась, все относятся к тебе хорошо, даже наш директор, который не имеет чести знать тебя лично, спросил у меня: "О чем будет болтать ваш бодрячок?" Я уверен, что все будет отлично! Ну, ни пуха тебе ни пера!..
Он исчез. Я остался один за кулисами, не зная, с чего начать мое слово, чем кончить. В это время в гостиную быстро вошел инспектор оркестра, сказал: "Оркестр уже на местах". Я ответил ему без звука, одними губами: "Хорошо".- "Ну, вы у меня новичок, давайте я вас провожу". Он взял меня рукою за талию. И я пошел на негнущихся деревянных ногах той дорогой, которая всю жизнь казалась мне дорогою к славе.

0

3

За кулисами филармонии - коридорчик, где стояли в тот вечер челеста, фисгармония, глокеншпиль, большой барабан тамтам, не употребляющиеся в симфонии Танеева. Кончился коридорчик, и мы повернули влево и вышли к эстраде. Я поравнялся с контрабасами. Я уже вступал в оркестр. И тут инспектор сделал то, чего я меньше всего ожидал: он что-то пробормотал - что именно, я не расслышал - и убрал с моей спины руку. А я так на нее опирался, что чуть не упал навзничь, и, падая, схватился за плечо контрабасиста. Сказал: "Извините!" - и въехал локтем в физиономию виолончелиста. Сказал: "Я нечаянно",- наскочил на скрипичный смычок, смахнул полой пиджака ноты с пюпитра...
И по узенькой тропинке между скрипками и виолончелями, по которой, казалось мне, надо было не идти, а слегка побежать, чтоб взлететь на дирижерское возвышение, как это делали некоторые любимые Ленинградом заграничные дирижеры, я стал пробираться по этой тропинке, цепляясь, извиняясь, здороваясь, улыбаясь... А когда добрался наконец до дирижерского пульта, то выяснилось, что меня навестило несчастье нового рода: у меня не гнулись ноги в коленях. И я понимал, что если даже сумею втащить на подставку левую ногу, то на правом ботинке Антона Шварца улечу в первый ряд. Тогда я применил новую тактику: согнувшись, я рукой подбил правое колено, втянул правую ногу на площадку, потом повторил эту манипуляцию с левой ногой, распрямился... окинул взглядом оркестр... Кто-то из оркестрантов сказал:
- Повернитесь к залу лицом!
Я повернулся - и обомлел. Зал филармонии, совершенно в ту пору ровный, без возвышений, без ступеней, зал, где я проводил чуть ли не каждый вечер в продолжение многих лет и пересидел во всех рядах на всех стульях,- в этот вечер зал уходил куда-то вверх, словно был приколочен к склону крутой горы. И хоры сыпались на меня и нависали над переносьем. Я не понял, что это объясняется тем, что я приподнят над ним метра на три и вижу его с новой точки. Я решил, что потерял перпендикуляр между собою и залом, и стал потихоньку его восстанавливать, все более и более отклоняясь назад, и восстанавливал до тех пор, покуда не отыскал руками за спиной дирижерский пульт и не улегся на него, отдуваясь, как жаба.
В зале еще шныряли по проходам, посылали знакомым приветы. У меня было минуты полторы или две, чтобы собраться и сообразить краткий план своего выступления. Но я уже не мог ни сообразить ничего, ни собраться, потому что в этот момент был весь как... отсиженная нога!..
Я ждал, пока успокоятся. И дождался. Все стало тихо. И все на меня устремилось. Памятуя совет Соллертинского, я вырвал глазом старуху из тридцать второго ряда, повитую рыжими косами,- мне показалось, что она улыбается мне. Решил, что буду рассказывать все именно ей. И, отворив рот, возопил: "Се-во-ды-ня мы оты-кры-ваеммм се-зо-ныыы Ле-нинградской, га-сударственной фи-ла-ры-мо-нииии..." И почти одновременно услышал: "...адыской... аственной... мохонии..." И это эхо так меня оглушило, что я уже не мог понять, что я сказал, что говорю и что собираюсь сказать. Из разных углов ко мне прилетали некомплектные обрывки фраз, между которыми не было никакой связи. Я стал путаться, потерялся, кричал, как в лесу... Потом мне стало ужасно тепло и ужасно скучно. Мне стало казаться, что я давно уже кричу один и тот же текст. И, стоя над залом, видя зал и обращаясь к залу, я где-то от себя влево, в воздухе, стал видеть сон. Мне стало грезиться, как три недели назад я в безмятежном состоянии духа еду на задней площадке трамвайного вагона, читаю журнал "Рабочий и театр" и дошел до статьи Соллертинского "Задачи предстоящего сезона филармонии". И вдруг этот журнал словно раскрылся передо мной в воздухе, и я, скашиваясь влево, довольно бойко стал произносить какие-то фразы, заимствуя их из этой статьи, И вдруг сообразил: сейчас в статье пойдет речь о любимых композиторах Соллертинского, которых не играют сегодня. Упоминать их не к чему: сегодня Танеев. И хотя я помнил, о чем шла речь в статье Соллертинского дальше,- связи с дальнейшим без этого отступления не было. Я еще ничего не успел придумать, а то, что было напечатано в первом абзаце, неожиданно кончилось. Я услышал какой-то странный звук - крик не па выдохе, а на вдохе, понял, что этот звук издал я, подумал: "Зачем я это сделал? Как бы меня не выгнали!"
А потом услышал очень громкий свой голос:
- А се.во.ды.ня мы испол.няем Та.нее.ва Пер.вую сим.фонию Танеева. Це-моль. До-минор. Первую симфонию Танеева. Это я к тому говорю, что це-моль - по-латыни. А до-минор... тоже по-латыни!
Подумал: "Господи, что это я такое болтаю!" И ничего больше не помню!
Помню только, что зал вдруг взревел от хохота! А я не мог понять, что я такого сказал. Подошел к краю подставки и спросил: "А что случилось?" И тут снова раздался дружный, "кнопочный" хохот, как будто кто-то на кнопку нажал и выпустил струю хохота. После этого все для меня окинулось каким-то туманом. Помню еще: раздались четыре жидких хлопка, и я, поддерживая ноги руками, соскочил с дирижерской подставки и, приосанившись, стал делать взмывающие жесты руками - подымать оркестр для поклона, как это делают дирижеры, чтобы разделить с коллективом успех. Но оркестранты не встали, а как-то странно натопорщились. И в это время концертмейстер виолончелей стал настраивать свой инструмент. В этом я увидел величайшее к себе неуважение. Я еще на эстраде, а он уже подтягивает струны. Разве по отношению к Соллертинскому он мог бы позволить себе такое?
Я понял, что провалился, и так деморализовался от этого, что потерял дорогу домой. Бегаю среди инструментов и оркестрантов, путаюсь, и снова меня выносит к дирижерскому пульту. В зале валяются со смеху. В оркестре что-то шепчут, направляют куда-то, подталкивают. Наконец, с величайшим трудом, между флейтами и виолончелями, между четвертым и пятым контрабасами, я пробился в неположенном месте к красным занавескам, отбросил их, выскочил за кулисы и набежал на Александра Васильевича Га-ука, который стоял и встряхивал дирижерской палочкой, словно градусником. Я сказал:
- Александр Васильевич! Я, кажется, так себе выступал?
- А я и не слушал, милый! Я сам чертовски волнуюсь. Эх-хе-хе-хей! Да нет, должно быть, неплохо: публика двадцать минут рыготала, только я не пойму, что вы там с Ванькой смешного придумали про Танеева? Как мне его теперь трактовать? Хе-хе-хе-хей!..
И он пошел дирижировать, а я воротился в голубую гостиную, даже в самомалейшей степени не понимая всех размеров совершившегося надо мною несчастия.
В это время в голубую гостиную не вошел и не вбежал, а я бы сказал, как-то странно впал Соллертинский. Хрипло, спросил:
- Что ты наделал?
А я еще вопросы стал ему задавать:
- А что я наделал? Я, наверно, не очень складно говорил?

0

4

Иван Иванович возмутился:
- Прости, кто позволил тебе относить то, что было, к разговорному жанру? Неужели ты не понимаешь, что произошло за эти двадцать минут?
- Иван Иванович, это же в первый раз...
- Да, но ни о каком втором разе не может быть никакой речи! Очевидно, ты действительно находился в обмороке, как об этом все и подумали.
Дрожащим голосом я сказал:
- Если бы я был в обмороке, то я бы, наверно, упал, а я пришел сюда своими ногами.
- Нет-нет... Все это не более, чем дурацкое жонглирование словами. Падение, которое произошло с тобой, гораздо хуже вульгарного падения туловища на пол. Если ты действительно ничего не помнишь,- позволь напомнить тебе некоторые эпизоды. В тот момент, когда инспектор подвел тебя к контрабасам, ты внезапно брыкнул его, а потом выбросил ножку вперед, как в балете, и кокетливо подбоченился. После этого потрепал контрабасиста по загривку-дескать: "Не бойсь, свой идет!" - и въехал локтем в физиономию виолончелиста. Желая показать, что получил известное воспитание, повернулся и крикнул: "Пардон!" И зацепился за скрипичный смычок. Тут произошел эпизод, который, как говорится, надо было снять "на кино". Ты отнимал смычок, а скрипач не давал смычок. Но ты сумел его вырвать, показал залу, что ты, дескать, сильнее любого скрипача в оркестре, отдал смычок, но при этом стряхнул ноты с пюпитра. И по узенькой тропинке между виолончелей и скрипок, по которой нужно было пройти, прижав рукой полу пиджака, чтобы не зацепляться, ты пошел какой-то развязной, меленькой и гаденькой походочкой. А когда добрался до дирижерского пульта, стал засучивать штаны, словно лез в холодную воду. Наконец взгромоздился на подставку, тупо осмотрел зал, ухмыльнулся нахально и, покрутив головой, сказал: "Ну и ну!" После чего поворотился к залу спиной и стал переворачивать листы дирижерской партитуры, так что некоторые подумали, что ты продирижируешь симфонией, а Гаук скажет о ней заключительное слово.
Наконец, тебе подсказали из оркестра, что недурно было бы повернуться к залу лицом. Но ты не хотел поворачиваться, а препирался с оркестрантами и при этом чистил ботинки о штаны - правый ботинок о левую ногу - и при этом говорил оркестрантам: "Все это мое дело - не ваше, когда захочу, тогда и повернусь". Наконец ты повернулся. Но... лучше бы ты не поворачивался! Здесь вид твой стал окончательно гнусен и вовсе отвратителен. Ты покраснел, двумя трудовыми движениями скинул капли со лба в первый ряд и, всплеснув своими коротенькими ручками, закричал: "О господи!" И тут своей левой ногой ты стал трясти, вертеть, сучить, натирая сукно дирижерской подставки, ты подскакивал и плясал на самом краю этого крохотного пространства...
Потом переменил ногу и откаблучил в обратном направлении, чем вызвал первую бурную реакцию зала. При этом ты корчился, пятился, скалился, кланялся... Публика вытягивала шеи, не в силах постигнуть, как тебе удалось удержаться на этой ограниченной территории. Но тут ты стал размахивать правой рукой. Размахивал, размахивал и много в том преуспел! Через некоторое время публика с замиранием сердца следила за твоей рукой, как за полетом под куполом цирка. Наиболее слабонервные зажмуривались: казалось, что рука твоя оторвется и полетит в зал. Когда же ты вдоволь насладился страданием толпы, то завел руку за спину и очень ловко поймал себя кистью правой руки за локоть левой и притом рванул ее с такой силой, что над притихшим залом послышался хруст костей, и можно было подумать, что очень старый медведь жрет очень старого и, следовательно, очень вонючего козла.
Наконец ты решил, что пришла пора и поговорить! Прежде всего, ты стал кому-то лихо подмигивать в зал, намекая всем, что у тебя имеются с кем-то интимные отношения. Затем ты отворил рот и закричал: "Танеев родился от отца и матери!" Помолчал и прибавил: "Но это условно!" Потом сделал новое заявление: "Настоящими родителями Танеева являются Чайковский и Бетховен". Помолчал и добавил: "Это я говорю в переносном смысле". Потом ты сказал: "Танеев родился в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, следовательно, не мог родиться ни в пятьдесят восьмом, ни в пятьдесят девятом, ни в шестидесятом. Ни в шестьдесят первом..."
И так ты дошел до семьдесят четвертого года. Но ты ничего не сказал про пятьдесят седьмой год. И можно было подумать, что замечательный композитор рождался два года подряд и это был какой-то особый клинический случай... Наконец ты сказал: "К сожалению, Сергея Ивановича сегодня нету среди нас. И он не состоит членом Союза композиторов". И ты сделал при этом какое-то непонятное движение рукой, так что все обернулись к входным дверям, полагая, что перетрусивший Танеев ходил в фойе выпить стакан ситро и уже возвращается. Никто не понял, что ты говоришь о классике русской музыки, отошедшем в лучший из миров еще в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Но тут ты заговорил о его творчестве. "Танеев не кастрюли паял,- сказал ты,- а создавал творения. И вот его лучшее детище, которое вы сейчас услышите". И ты несколько раз долбанул по лысине концертмейстера виолончелей, почтенного Илью Осиповича, так что все подумали, что это - любимое детище великого музыканта, впрочем, незаконное и посему носящее совершенно другую фамилию. Никто не понял, что ты говоришь о симфонии. Тогда ты решил уточнить и крикнул: "Сегодня мы играем Первую симфонию до-минор, це-моль! Первую, потому что у него были и другие, хотя Первую оп написал сперва... Це-моль - это до-минор, а до-минор- це-моль. Это я говорю, чтобы перевести вам с латыни на латинский язык". Потом помолчал и крикнул: "Ах, что это, что это я болтаю! Как бы меня не выгнали!.."
Тут публике стало дурно одновременно от радости и конфуза. При этом ты продолжал подскакивать. Я хотел выбежать па эстраду и воскликнуть: "Играйте аллегро виваче из "Лебединого озера" - "Испанский танец...". Это единственно могло оправдать твои странные движения и жесты. Хотел еще крикнуть: "Наш лектор родом с Кавказа! Он страдает тропической лихорадкой - у него начался припадок. Он бредит и не правомочен делать те заявления, которые делает от нашего имени". Но в этот момент ты кончил и не дал мне сделать тебе публичный отвод... Почему ты ничего не сказал мне? Не предупредил, что у тебя вместо языка какой-то обрубок? Что ты не можешь ни говорить, ни ходить, ни думать? Оказалось, что у тебя в башке торичеллиева пустота. Как при этом ты можешь рассказывать? Непостижимо! Ты страшно меня подвел. Не хочу иметь с тобой никакого дела! Я возмущен тобой!
А в это время играли первую часть симфонии, которую я очень любил. Потом вдруг слышу - снова появилась первая тема: она уже предвещает финал. Вот в зале зааплодировали, в гостиную вошел Гаук, очень довольный... Я стал озираться, чтобы куда-нибудь спрятаться. Hо не успел. Комнату наполнили музыканты, стали спрашивать: "Что с вами было?" Я хотел отвечать, но Соллертинский шепнул:
- Никогда не потакай праздному любопытству. От этих лиц ничего не зависит. Второе: наука еще не объяснила, что было с тобой. И в третьих: мы еще не придумали, как сделать, чтобы тебя уволили по собственному желанию.

0

5

Что было потом, помню неясно. Знаю только, что возле меня сидит человек, которого до этого я видел, наверное, не больше двух раз,- известный ныне искусствовед Исаак Давыдович Гликман, коего числю с тех пор среди своих лучших друзей. Он похлопывает меня по плечу, говорит, что не я один, но и филармония виновата. Надо было прослушать сперва, а не так выпускать человека. И он подмигивал Соллертинскому. И Соллертинский уже смеялся и, желая утешить меня, говорил:
- Не надо так расстраиваться. Конечно, теоретически можно допустить, что бывает и хуже. Но ты должен гордиться тем, что покуда гаже ничего еще не было. Зал, в котором концертировали Михаил Глинка и Петр Чайковский, Гектор Берлиоз и Франц Лист,- этот зал не помнит подобного представления. Мне жаль не тебя. Жаль Госцирк - их лучшая программа прошла у нас. Мы уже отправили им телеграмму с выражением нашего соболезнования. Кроме того, я жалею директора. Он до сих пор сидит в зале. Oн не может войти сюда: он за себя не ручается. Поэтому очистим помещение, поедем ко мне и разопьем бутылочку кахетинского, которую я припас па случай твоего триумфа. Если б я знал, что сегодня произойдет событие историческое, я бы заготовил цистерну горячительного напитка. Но прости, у меня не хватило воображения!..
Ах, какой это был человек! Благородный. Добрый. Великодушный.

Все

0

6

А! Я помню))))) Ты мне это присылал :lol:

0

7

Ой, Джек, ну ты просто молодец!  :lol:  Удовольствие получила, пока читала, огромадное!!! :lol:  :lol:  :lol:

0

8

Вещь просто шикарная!!! А уж когда на месте Андронникова Деппу представляешь... :lol:

0

9

О, Элен, точно! Просто полный улет  - Джонни вместо Андронникова!

0

10

Даааа, сразу его речь на церемонии видится))) Даже концовка похжа "что это я болтаю?Как бы меня не выгнали"))))))))))

0

11

Ага, по аналогии с "Ну все, пора закругляться!" !   :lol:

0

12

Ну да! А вздыхал, раскачивался и хихикал он при этом совершенн также)))) Причем, чему хихикал, совершенно непонятно)))))) Видимо, он тоже "где-то слева от себя видел сон")))))))))

0

13

Jack Sparrow написал(а):

Причем, чему хихикал, совершенно непонятно))))))

Своим мыслям, в которых где-то то ли слева, то ли справа у него сон нарисовался!)))))))) :lol:
Все-таки истинный гений обычно себя недооценивает, скромничает и стесняется. Но как забавно это, иной раз, выглядит со стороны! :lol:

Отредактировано Jhein (2006-05-09 01:01:12)

0

14

Это точно))))))) И это при том, что словом-то он владеет отлично)))))) Но у него агорафобия - боязнь толпы)))

0

15

Jack Sparrow написал(а):

Но у него агорафобия - боязнь толпы)))

Ой, какое слово мудреное... С первого раза и не выговоришь! Хи! Бедный Джонни!. А пусть он не ходит на всякие слишком массовые сборища, а лучше сидит, статьи пишет? Или речь заранее зубрит. :D     Хотя таким, как сейчас, мне он больше нравится! :P

0

16

АГа, вот и мне)))

Или речь заранее зубрит

Андронников тоже вызубрил, и что из этого вышло))))

0

17

Jack Sparrow написал(а):

Андронников тоже вызубрил, и что из этого вышло))))

Да-а уж!  :lol:   Зато народ повеселил, удовольствие людям доставил! :D

Отредактировано Jhein (2006-05-10 13:54:09)

0

18

Наверное, новую тему заводить не буду, просто будем сюда выкладывать всо, что стоит почитать, ага?)))
Наткнулась вот на один обожаемый мной текст и решила поделиться))) Если кто не читал раньше - очень рекомендую)))
________________________

Леонид Каганов

В И Й - 98: самая страшная в мире история

Вот уже третью ночь семинарист Хома Брут читал молитвы в старой церкви над гробом усопшей дочери пана, очертив на полу круг мелом. Первые две ночи ведьма вставала из гроба и ходила рядом, творя черные заклинания, но не в силах переступить черту. Хома чувствовал что самое страшное случится в последнюю ночь. Так и стало - вдруг средь тишины послышался шум как от множества летящих крыльев, раздался жуткий вой и изо всех щелей несметная сила чудовищ ринулась в церковь. И в миг все пространство было наводнено страшными чудовищами и места не было ступить в сторону. Не в силах увидеть Хому в круге, нечистая сила металась рядом, едва ли не цепляя его своими крылами, когтями, клешнями, жвалами и рогами. Они искали Хому Брута, но не могли увидеть.
- Ступайте и приведите Вия! Вий нам укажет его! - вдруг раздался истошный вопль ведьмы.
Тотчас же все умолкло и в наступившей тишине послышалась тяжкая поступь. Взглянув искоса, Хома с ужасом увидел как семеро жутких существ ведут под руки громадное лохматое страшилище, напоминавшее гигантского паука, человека и волка в одно время. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Остановившись посреди залы, Вий ощерил рот и произнес густым подземным голосом:
- Поиск Хомы Брута. Начать?
- Да! - заорали упыри и вурдалаки изо всех углов церкви.
- О'кей. - ответил Вий и принялся своими узловатыми ручищами шарить вокруг себя, не сходя с места. Вскоре натолкнулся он на морды упырей, приведших его, и объявил, - Обнаружена старая версия нечистой силы! Для продолжения удалите старую нечистую силу!
По рядам нежити прошел тяжкий вздох, и наконец старые упыри и вурдалаки поднялись и вышли, остались лишь молодые. Церковь вполовину опустела.
- О'кей, теперь порядок. - сказал Вий. - Поздравляю, вы пригласили Вия! Для поиска Хомы Брута нам потребуется сорок три минуты. Перед началом мне необходимо уточнить свою конфигурацию. Начать?
- Начать! - заголосили упыри.
Существо замерло и казалось мыслью было погружено внутрь себя.
- У меня обнаружены органы: клыки, раздвоенный язык, гланды. Удалить гланды?
- Не время! - пискнул кто-то из совсем молодых упырей и тотчас испуганно смолк.
- О'кей. - согласился Вий. - Отмена. Продолжаю поиск на лицевой стороне. Обнаружены органы - щетинистый подбородок, нос крючком, гланды... Обнаружены еще одни гланды! - Вий тревожно поцокал языком и добавил озабоченно, - Возможен конфликт органов! Удалить вторые гланды?
- Удалить. - растерянно ответили ему.
- О'кей. Начинаю удаление. Стоп! Это не гланды, это веки. Оставить?
- Оставить! - закричали со всех сторон.
- Оставляю. Обнаружен орган - глаза.
- А-а-а!!! - торжествующе провозгласили упыри.
- Глаза не может быть использован для прямого доступа из-за конфликта с органом веки. Удалить глаза? Оставить?
- Оставить!
- О'кей. Поднять веки?
- Да!
- Ошибка. Попробовать еще раз?
- Да!
- Ошибка. Попробовать еще раз?
- Да!
- Ошибка. Попробовать еще раз?
Нежить тревожно смолкла. Вий подождал ответа, и, не дождавшись, предложил:
- Попробуйте поднять веки вручную?
Тут же все сонмище кинулось подымать ему веки.
- Глаза открыт в режиме доступа! - заявил Вий и сей же час начал оглядываться.
Хома Брут сжался от страха. Вий повертел головой из угла в угол, посмотрел на двери, на окошки под потолком и сказал:
- Поздравляю, вы пригласили Вия! Слишком мало места для работы в церкви. Закройте все окна и удалите часть нечистой силы.
- А окна зачем закрывать? - пискнул маленький упырь и вновь испуганно умолк.
Вий пожал плечами, как если бы речь шла о само собой разумеющемся, и предложил:
- Попробуйте заменить церковь?
Без дальнейших пререканий толпа чудовищ разделилась и немалая часть их покинула церковь. Оставшиеся чудища взлетели и запахнули железные окна под потолком.
- Поздравляю, вы пригласили Вия! Начинаем поиск! - сказал Вий и начал сызнова оглядывать вокруг себя, - Обнаружена церковь. Обнаружен пол, обнаружены вурдалаки, упыри, оборотни, вампиры. Обнаружен круг на полу. В круге обнаружен... Ошибка! Не хватает памяти: я забыл как выглядит Хома Брут.
Сей же миг нежить наперебой стала описывать облик Хомы Брута своими жуткими голосами, да столь подробно, что Хома не переставал дивиться тому, забыв про лютый страх. Наконец все смолкли.
- Поздравляю, вы пригласили Вия! - сказал Вий, нарушив тишину, - Продолжение поиска. Обнаружена церковь, нечисть, пол, круг, а в круге...
Хома почувствовал как сердце его ушло в пятки.
- Вот он! - Вий вытянул вперед корявую лапу и уставил на Хому свой палец, но промахнулся и указал на маленького упыря, оказавшегося близ круга.
- Это не я! Это не я! - заверещал было тот, но вмиг был разорван на клочки.
- Ошибка. - объяснил Вий. - Попробуйте установить пальцы более высокого разрешения.
- Вий, ну пожалуйста, ну попробуйте еще раз! - взмолились упыри и вурдалаки.
- Попробуйте заменить церковь?
- Ну Вий, ну пожалуйста!!!
- О'кей, - согласился Вий. - Поздравляю, вы пригласили Вия. Продолжение поиска. Обнаружена церковь. Обнаружена нечисть. Обнаружен пол. Обнаружен круг...
Вий замер и наступила тишина. Казалось взгляд его указывает на Хому, но Вий лишь смотрел поверх его головы на дальнюю стену церкви.
- Обнаружены иконки! - объявил он.
- А-а-а!!! - возмущенно закричало сонмище.
- Перенести?
- Да!!!
- Начинаем перенос иконок! - скомандовал Вий. - По окончании переноса иконки не могут быть восстановлены! Согласны?
- Согласны!!! - радостно закричали чудища.
Забыв о Хоме, нежить ринулась на стену, сдирая иконки, круша и ломая их и кидая в дальний темный угол. Хома было решил покинуть таинственный круг и улизнуть в общей суматохе, но так и не набрался духу - он лишь крестился и твердил молитвы, стараясь не глядеть на такое богохульство. Через час разгром церкви был окончен, и Вий продолжил поиск:
- Обнаружена церковь, обнаружена нечисть...
Вдруг прокричали первые петухи.
- Быстрее, Вий, у нас рабочий день кончается! - заволновалась нечистая сила, но Вий казалось не слышал.
Напротив, замогильный голос его стал еще более размерен и тягуч. Он продолжал неспеша оглядываться, называя именами все вокруг. Наконец взгляд его снова упал на Хому в центре круга. Тут прокричали вторые петухи, но Вий уже поднимал свой жуткий корявый палец:
- Об-на-ру-жен пол. Об-на-ру-жен круг. Об-на-ру-жен Хоо... - он на миг запнулся, - Системная ошибка! Попытка деления на букву "о"!
С этими словами Вий покачнулся и грузно рухнул на пол. Дрогнули стены и зазвенели стекла в витражах. Чудища остолбенели от неожиданности, а затем ринулись ставить его на ноги, и через некоторое время это им удалось. Вий сперва лишь оторопело мотал головою, вспоминая зачем он здесь.
- Поздравляю, вы пригласили Вия! - и опять он грузно упал.
Ему снова помогли встать, и наконец Вий окончательно вернулся в себя:
- Поздравляю, вы пригласили Вия! Поиск Хомы Брута. Обнаружена церковь. Обнаружена нечисть. Обнаружен пол. Обнаружен круг. В круге обнаружен...
- Сгинь, проклятый! - не стерпев ужаса заорал Хома Брут не своим голосом и замахнулся на Вия кулаком.
Вий от неожиданности моргнул и его веки со щелчком хлопнули в воздухе.
- Вий! Где Хома? Это он кричал? Что случилось? - неперебой затараторили вурдалаки, упыри и оборотни.
Вий стоял неподвижно.
- Орган веки совершили недопустимую операцию и будут закрыты. Согласны?
- Нет!!! - заорала нечисть в ужасе.
- Поздно. Органы веки закрыты и не могут быть открыты до завершения сеанса. Для завершения сеанса выведите меня отсюда и снова введите.
Вий покачнулся и грузно рухнул на пол. Чудовища заново бросились поднимать его тяжкую тушу, но тут прокричали третьи петухи. Бросив Вия лежащим на полу, испуганная нежить ринулась кто как попало в окна чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было - окна были закрыты. Так и остались они там, завязнувши в окнах.
Получив у пана обещанную тысячу червонных, Хома Брут возвращался в город, в семинарию. Ярко светило полуденное солнце и за плечами звякали монеты в узелке. Когда Хома проходил мимо церкви, он видел, как в распахнутых настежь дверях метался местный священник, не в силах вынести такого посрамления Божьей святыни, и долетали оттуда грозные крики:
- Сгинь! Сгинь нечистый! Я должен вести службу!
- Компонент Вий не может быть удален, так как является системным. - раздавался в ответ густой замогильный голос, - Дружелюбный интерфейс...
- Сгинь нечистый!
- ...позволяет обеспечить работу с пользователем и обеспечить стопроцентную надежно-о-о-о... Системная ошибка! Попытка деления на букву "о"! Продолжить поиск Хомы Брута? Да? Нет? Отмена?

0

19

О, Элен, спасииибо.. Я такое удовольствие получила пока читала - так смеялась!!! :lol:  :lol:
Вот приду с курсов, и тоже выложу одну вещь - отрывки из произведений. Там маловато - но обещаю, будуте долго хихикать! :D

0

20

Гвен, обязательно!)))

0

21

Вот, обещала - счас выложу.  :lol:
***
Первый Лори знает! И думаю неоднократно смеялась над ним :rolleyes:
Итак, Андрей Белянин, кусочек из "Сестрёнки из преисподней". В принципе, там можно брать любой диалог Анцифера и Фармазона - ухохочешься. Но я решила только это, всё, извините, не могу. Лучше прочитайте книжку. :D
Так, ещё для пояснения. Анцифер - прообраз ангела-хранителя, Фармазон - с точностью до наоборот. Чёрт он... Точнее, нечистый.

***
—  Вы что же, хотите оставить меня здесь одного?! — вытаращился на меня ангел, а деловитый Фармазон уже бухнул ему большую чашку тёплого кофе:
— На, Циля, пей! Веди себя хорошо, не скучай, жди жену хозяина. Будет совсем хреново — там, в шкафу на верхней полке, есть газетка “Интим” с картинками, тебе понравится. А мы быстро — сестрёнку в корзинку и домой!
—  Но... я... я не могу! Что я тут без вас буду делать?!
—  Стиркой займись.
—  Какой ещё стир... — договорить Анцифер не успел, широким рукавом Фармазон совершенно “нечаянно” подтолкнул чашку, и густой бразильский кофе выплеснулся на белоснежные ризы ангела! Светлый дух едва ли не взревел от обиды и негодования.
—  Серёга, линяем! Циля в гневе неуправля¬ем... Зашибет за милую душу!
Не дожидаясь моего ответа, чёрт вытолкал меня из нашей кухоньки и вовремя прикрыл дверь... Отродясь не подозревал в лексиконе белого ангела таких непарламентских выражений. Столь целостно и витиевато объединить в одном предложении проклятый Ад, долбаную Америку, нетрадиционные сексуальные отношения, маму Фармазона, сивого мерина, ручной тормоз, апостола Петра с самым большим ключом, чью-то хвостатую задницу и клятвенное обещание полной кастрации на месте... Честное слово, я бы остался и послушал ещё, но нечистый не мог позволить себе такой роскоши:
— Давай, давай, не останавливайся! Ох и пропаду я с тобой... На курточку вот, шляпенцию свою не забудь, ботинки надевай быстро!
—  Фармазон, —  наконец и мне удалось вставить слово, —  сейчас же прекратите весь этот балаган! Я в курсе, что вы можете легко отправить меня в Тёмные миры, но обратно-то возвращает исключительно Анцифер.
—  Ну так занят он! — суетливо огрызнулся чёрт: — Слышишь, какими эпитетами замахивается? Не тревожь его сейчас под горячую руку, стирка... она успокаивает.
***
Продолжение будет! :)

Отредактировано Gvennol (2006-05-13 23:01:28)

0

22

Хи-хи-хи!!! Гвен... обожаю эти книги! И момент ты выбрала великолепный, хотя действительно читать надо всё в комплексе. Обе книги. Залпом. Всем рекомендую.

0

23

Итак, следующее тоже фантастика, только научная. Александр Беляев, "Звезда Кэц". *даже фамилии схожи! :D *

***
Настало утро. Последнее утро на Земле. Я тоскливо посмотрел  в  окно  -
светило яркое солнце. Есть не хотелось, но я заставил себя позавтракать  и
отправился "очищаться" от земных микробов.  Эта  процедура  заняла  больше
часа. Врач-бактериолог говорил мне о каких-то головокружительных цифрах  -
миллиардах микробов, гнездившихся на моей земной  одежде.  Оказывается,  я
носил на себе тиф, паратиф, дизентерию, грипп, коклюш и чуть ли не холеру.
На моих  руках  были  обнаружены  синегнойные  палочки  и  туберкулез.  На
ботинках - сибирская язва. В  карманах  проживали  анаэробы  столбняка.  В
складках пальто - возвратная лихорадка, ящур. На шляпе - бешенство,  оспа,
рожа... От этих новостей я впал  в  лихорадку.  Сколько  невидимых  врагов
ожидало случая, чтобы наброситься на меня и свалить с ног! Что ни  говори,
а Земля имеет свои  опасности.  Это  немного  примирило  меня  со звездным
путешествием.
   Мне пришлось перенести промывание желудка, кишок и подвергнуться  новым
для меня процедурам облучения неизвестными аппаратами. Эти аппараты должны
были убить вредные микробы, гнездившиеся внутри  моего  организма.  Я  был
порядком измучен.
   - Доктор, - сказал я. - Эти предосторожности  не  достигают  цели.  Как
только я выйду из вашей камеры, микробы вновь набросятся на меня.
   - Это верно, но вы,  по  крайней  мере,  избавились  от  тех  микробов,
которые привезли из большого города. В кубическом метре воздуха  в  центре
Ленинграда находятся тысячи бактерий, в парках  только  сотни,  а  уже  на
высоте Исаакия лишь десятки. У нас на Памире - единицы.  Холод  и  палящее
солнце, отсутствие пыли, сухость - прекрасные  дезинфекторы.  На  Кэце  вы
снова попадете в чистилище. Здесь мы очищаем только  начерно.  А  там  вас
подвергнут основательной чистке. Неприятно? Ничего не поделаешь.  Зато  вы
будете совершенно спокойны за то, что не заболеете никакими  инфекционными
болезнями. По крайней мере, там  риск  сведен  до  минимума.  А  здесь  вы
рискуете ежеминутно.
   - Это очень утешительно, -  сказал  я,  облачаясь  в  дезинфицированное
платье, - если только я не сгорю, не задохнусь, не...
   - Сгореть и задохнуться можно и на Земле, - перебил меня доктор.
***

Отредактировано Gvennol (2006-05-14 00:12:01)

0

24

А вот ещё - но это уже фик по Поттеру. Автор - Constance Ice. Юмор понять может кто читал самого Поттера. Но вообще - довольно забавно... :D

Профессор Эвергрин, упрямо вздернув подбородок (этот жест у нее выражал крайнюю степень волнения), читала школьникам лекцию о правилах поведения в прошлом таким тоном, который, скорее, напоминал интонации профессора Зельеделия, хмуро стоявшего рядом с крошечным узелком в руке.

— Никуда от нас не отходить! Шаг вправо — шаг влево будет рассматриваться, как попытка изменить историю, и караться превращением в сушеную поганку или мухомор! Держаться друг друга. Ни с кем из незнакомых людей и прочих существ не разговаривать! Если они настойчиво пытаются с вами познакомиться — прикидывайтесь глухими, немыми или вовсе ненормальными. Не зная, как именно общались люди тысячу лет назад, не зная особенностей общества и тогдашних правил этикета, вы рискуете сесть в такую лужу, из которой уже не выплывете! Слушаться профессора Глендэйла, профессора Снейпа и меня как своих родителей! — Сдержанные смешки. — Если заметите что-то необычное — сразу обращайтесь за разъяснениями к нам, а не пытайтесь выяснить суть дела сами! — грозный взгляд в сторону гриффиндорцев. — Не сметь ни до чего дотрагиваться или самовольно присваивать без моего разрешения! — камень в огород Слизерина. — Палочками во все стороны не размахивать и ни на минуту не забывать, какое отношение к колдунам и ведьмам тогда было принято! И не сметь терять вещи! Это ко всем относится, Невилл!

— А можно мне взять жабу?

— Ничего лишнего!

— Тревор — не лишний!

— Тысячу лет назад жаб хватало и без вашего уродца, мистер Лонгботтом! — свистящим шепотом процедил Снейп.

0

25

Jack Sparrow написал(а):

Но тут ты стал размахивать правой рукой. Размахивал, размахивал и много в том преуспел! Через некоторое время публика с замиранием сердца следила за твоей рукой, как за полетом под куполом цирка. Наиболее слабонервные зажмуривались: казалось, что рука твоя оторвется и полетит в зал. Когда же ты вдоволь насладился страданием толпы, то завел руку за спину и очень ловко поймал себя кистью правой руки за локоть левой и притом рванул ее с такой силой, что над притихшим залом послышался хруст костей, и можно было подумать, что очень старый медведь жрет очень старого и, следовательно, очень вонючего козла.
Наконец ты решил, что пришла пора и поговорить!

После прочтения сего мой смех доносился из свежей могилы(я не вампир, не подумайте!), но поговорить с Байроном мне и тогда не удалось...

Отредактировано Rain (2012-07-14 16:47:15)

0


Вы здесь » "Черная Жемчужина" » Юмор » Почитайте!!